/usr/local/apache/htdocs/lib/public_html/book/INOOLD/KAZANOWA/memuary.txt Библиотека на Meta.Ua История моей жизни
<META>
Интернет
Реестр
Новости
Рефераты
Товары
Библиотека
Библиотека
Попробуй новую версию Библиотеки!
http://testlib.meta.ua/
Онлайн переводчик
поменять

Джакомо Джироламо Казанова. История моей жизни



---------------------------------------------------------------
Origin: http://shard1.narod.ru/knigi/
---------------------------------------------------------------

СОДЕРЖАНИЕ
А. Строев. Записки великого соблазнителя: литература и жизнь
9 {Здесь и далее сохранены NoNo страниц оригинального издания--Ю. Ш.}
ИСТОРИЯ МОЕЙ ЖИЗНИ *
1744--1745. КОРФУ -- КОНСТАНТИНОПОЛЬ
ТОМ II
Глава IV. Смешная встреча в Орсаре. Путешествие на Корфу. В
Константинополе. Бонваль. Возвращение на Корфу. Г-жа Ф. Принц-самозванец.
Бегство с Корфу. Проказы на острове Казопо. Я сажусь под арест на Корфу.
Скорое освобождение и торжество. Мой успех у г-жи Ф.

26
1750. ПАРИЖ
ТОМ III
Глава VII. Остановка в Ферраре и забавное приключение, случившееся там
со мною. Приезд мой в Париж в 1750 году

87
Глава VIII. Я начинаю постигать Париж. Лица. Странности. Всякая всячина
100
Глава IX. Мои нелепые ошибки во французском языке, успехи и
многочисленные знакомства. Людовик XV. Мой брат приезжает в Париж

119
Глава X. Я имею дело с парижским правосудием. Девица Везиан
142
Глава XI. Красавица О-Морфи. Обманщик живописец. Я занимаюсь
кабаллистикой у герцогини Шартрской. Я покидаю Париж. Остановка в Дрездене и
отъезд из этого города

162
1754. ВЕНЕЦИЯ
ТОМ IV
Глава V. Я дарю свой портрет М. М. Она делает мне подарок. Я иду с нею
в оперу. Она играет в карты и возвращает мне одолженные деньги.
Философическая беседа с М. М. Письмо от К. К. Ей все известно. Бал в
монастыре; подвиги мои в костюме Пьеро. К. К. является на свидание вместо М.
М. Нелепая ночь, что я провожу с нею

182
Глава VI. Я едва не гибну в лагунах. Болезнь. Письма от К. К. и М. М.
Примирение. Свидание на Мурано. Мне известно имя друга М. М., и я даю
согласие пригласить его вместе с нашей общей возлюбленной на ужин в свой дом
для свиданий

199
Глава VII. Мы ужинаем втроем с г-ном де Бернисом, французским
посланником, у меня в доме для свиданий. Предложение М. М.; я принимаю его.
Последствия моего согласия. К. К. неверна мне, но жаловаться мне не на кого.

213
1755--1756. ВЕНЕЦИЯ
ТОМ IV
Глава XI. Больная красавица. Я ее вылечиваю. Меня хотят погубить и
строят козни. Происшествие у юной графини Бонафеде. Эрберия. Обыск у меня в
доме. Беседа моя с г-ном де Брагадином. Я взят под стражу по приказу
Государственных инквизиторов

227
Глава XII. В тюрьме Пьомби. Землетрясение
241
Глава XIII. Всяческие происшествия. Товарищи по темнице. Я готовлю
побег. Меня переводят в другую камеру

258
Глава XIV. Подземные тюрьмы, именуемые Поцци, Колодцы. Месть Лоренцо. Я
переписываюсь с другим узником, падре Бальби. Его нрав. Я замышляю побег
вместе с ним. План побега. Я с помощью хитрости передаю ему свой эспонтон.
Удача. Мне сажают в камеру негодяя; портрет его

291
Глава XV. Предательство Сорадачи. Какие я нахожу способы его одурачить.
Падре Бальби счастливо завершает труд. Я выхожу из камеры. Неуместные
рассуждения графа Асквина. Мы отправляемся

311
Глава XVI. Я выхожу из темницы. Жизнь моя подвергается опасности на
крыше. Выйдя из Дворца дожей, сажусь я в лодку и прибываю на материк.
Опасность, какой подвергает меня падре Бальби. Я принужден хитростью
немедленно от него избавиться

329
1757. ПАРИЖ
ТОМ V
Глава II. Министр иностранных дел. Г-н де Булонь, генерал-контролер.
Герцог де Шаузель. Аббат де Лавиль. Пари дю Верне. Учреждение лотереи. Брат
мой переезжает из Дрездена в Париж; его принимают в Академию художеств

347
Глава III. Граф Тирета из Тревизо. Аббат де ла Кост. Ламбертини,
лжеплемянница папы. Прозвище, коим награждает она Тирету. Тетка и
племянница. Беседа у камина. Казнь Дамьена. Оплошность Тиреты. Гнев г-жи
XXX, примирение. Я познаю счастье с м-ль де ла М-р. Дочь Сильвии. М-ль де ла
М-р выходит замуж, я ревную и принимаю отчаянное решение. Счастливая
перемена

362
Глава V. Граф де Ла Тур д'Овернь и госпожа д'Юрфе. Камилла. Я влюблен в
любовницу графа; нелепое происшествие излечивает меня. Граф де Сен-Жермен

395
Глава VI. Ложное и противоречивое представление г-жи д'Юрфе о моей
власти. Мой брат женится; проект, сочиненный в день свадьбы. Я отправляюсь в
Голландию по финансовым делам
<...>
410
Глава VII. Удача сопутствует мне в Голландии. Я возвращаюсь в Париж с
юным Помпеати

414
Глава VIII. Покровитель оказывает мне благосклонный прием. Заблуждения
г-жи д'Юрфе

415
Глава X. Новые неурядицы. Ж.-Ж. Руссо. Я основываю коммерческое
предприятие
420
Глава XI. Мои мастерицы. Г-жа Баре. Меня обкрадывают, сажают,
выпускают. Я уезжаю в Голландию. "Об уме" Гельвеция

426
1760. ШВЕЙЦАРИЯ
ТОМ VI
Глава VIII. Берн. Я уезжаю в Базель
442
Глава IX. Галлер. Жительство мое в Лозанне. Лорд Росбури. Юная Саконе.


Рассуждение о красоте. Юная богословка

443
Глава X. Г-н де Вольтер; мои беседы с великим человеком. Сцена,
разыгравшаяся по поводу Ариосто. Герцог де Виллар. Синдик и три его
красотки. Спор у Вольтера. Экс-ле-Бен

457
1763. МАРСЕЛЬ
ТОМ IX
Глава III. Приезд в Марсель. Г-жа д'Юрфе. Мою племянницу радушно
принимает г-жа Одибер. Я отделываюсь от брата и от Пассано. Перерождение.
Отъезд г-жи д'Юрфе. Верность Марколины

477
Глава IV. Я покидаю Марсель <...>. Отъезд г-жи д'Юрфе из Лиона
501
1763--1765. ГЕРМАНИЯ. РОССИЯ. ПОЛЬША
ТОМ X
Глава II. <...> Бегство из Лондона. Граф Сен-Жермен. Везель
502
Глава III. Выздоровление. Датури избивают солдаты. Отъезд в Брауншвейг.
Редегонда. Брауншвейг. Наследный принц. Жид. Житье в Вольфенбюттеле.
Библиотека. Берлин. Кальзабиджи и берлинская лотерея. Девица Беланже

507
Глава IV. Милорд Кит. Встреча с королем Прусским в саду Сан-Суси.
Беседа моя с государем. Г-жа Дени. Померанские кадеты. Ламбер. Я еду в
Митаву. Меня отменно принимают при дворе. Хозяйственная инспекция

525
Глава V. Жительство мое в Риге. Кампиони. Сент-Элен. Драгон. Прибытие
императрицы. Я покидаю Ригу и приезжаю в Петербург. Визиты и знакомства. Я
покупаю Заиру.

544
Глава VI. Кревкер. Бомбах. Путешествие в Москву. Продолжение
петербургских моих приключений

563
Глава VII. Я встречаюсь с царицей. Мои беседы с великой государыней.
Девица Вальвиль. Я расстаюсь с Заирой. Отъезд из Петербурга и прибытие мое в
Варшаву. Князья Адам Чарторыский и Сулковский. Станислав Понятовский, король
Польский Станислав-Август I. Театральные интриги. Браницкий

581
Глава VIII. Дуэль с Браницким. Поездка во Львов и возвращение в
Варшаву. Я получаю от короля повеление покинуть страну. Я уезжаю вместе с
незнакомкой

606
1769--1770. ФРАНЦИЯ. ИТАЛИЯ
ТОМ XI
Глава VI. Житье мое в Экс-ан-Провансе; тяжкая болезнь, незнакомка
выхаживает меня. Маркиз д'Аржанс. Калиостро. Отъезд. Письмо Генриетты.
Марсель
<...>
637
Глава VII. Отъезд из Лугано. Турин. Ливорно. Отбытие эскадры Орлова
<...>

651
Шарль де Линь. Aventuros. Перевод А. Строева
655
Джакомо Казанова. Очерк моей жизни. Перевод И. Стаф
657
ХРОНОЛОГИЧЕСКАЯ ТАБЛИЦА
661
КОММЕНТАРИИ
666
УКАЗАТЕЛЬ ИМЕН
700
ЗАПИСКИ ВЕЛИКОГО СОБЛАЗНИТЕЛЯ:
ЛИТЕРАТУРА И ЖИЗНЬ
Прославленный венецианский авантюрист, "гражданин мира", как он себя
аттестовал, Джакомо Джироламо Казанова (1725--1798), чье имя сделалось
нарицательным, был не только одним из интереснейших людей своей эпохи, но и
ее символом, ее отражением. Перед современниками и потомками, его
читателями, он представал как человек воистину разносторонний,
энциклопедически образованный: поэт, прозаик, драматург, переводчик,
филолог, химик, математик, историк, финансист, юрист, дипломат, музыкант. А
еще картежник, распутник, дуэлянт, тайный агент, розенкрейцер, алхимик,
проникший в тайну философского камня, умеющий изготовлять золото, врачевать,
предсказывать будущее, советоваться с духами стихий. Но -- что истинно в
мифе, который он творил о самом себе?
Мемуары Казановы были опубликованы в начале XIX века, когда литература
романтизма стала беспрестанно обращаться к легенде о Дон Жуане. Вечный образ
Соблазнителя появляется у Байрона и Пушкина, Гофмана и Мериме, Хейберга и
Мюссе, Ленау и Дюма. Именно в этой традиции и были восприняты записки
Казановы, многие годы считавшиеся верхом неприличия. Их запрещали печатать,
прятали от читателей.
Для подобной трактовки были даже чисто биографические основания --
Казанова живо интересовался своим литературным предшественником, помогал
другу-авантюристу Да Понте писать для Моцарта либретто оперы "Дон Жуан"
(1787). Но "донжуанский список" Казановы может поразить воображение только
очень примерного семьянина: 122 женщины за тридцать девять лет. Конечно,
подобные списки у Стендаля и у Пушкина покороче, и в знаменитых романах тех
лет, к которым пристало клеймо "эротические" (как, например, к
увлекательнейшему "Фобласу" Луве де Кувре, 1787--1790), героинь поменьше 1,
но так ли это много -- три любовных приключения в год?
Личность Казановы оказалась скрыта под множеством масок. Одни он
надевал сам -- уроженец Венеции, где карнавал длится полгода, потомственный
комедиант, лицедей в жизни. Другой маскарадный костюм надели на него эпоха,
литературная традиция, вписавшая мемуары в свой контекст. Причем традиции
(та, в которой создавались записки, и та, в которой они воспринимались) были
прямо противоположными -- то, что для XVIII века казалось нормой, в XIX
столетии сделалось исключением.
Главное богатство авантюриста -- его репутация, и Казанова всю жизнь
тщательно поддерживал ее. Свои приключения он немедленно обращал в
увлекательные истории, которыми занимал общество ("Я провел две недели,
разъезжая по обедам и ужинам, где все желали в подробностях послушать мой
рассказ о дуэли"). К своим устным "новеллам" он относился как к
произведениям искусства, даже ради всесильного герцога де Шуазеля не пожелал
сократить двухчасовое повествование о побеге из тюрьмы Пьомби. Эти рассказы,
частично им записанные, опубликованные, естественно переросли в мемуары, во
многом сохранившие интонацию живой устной речи, представления в лицах,
разыгрываемого перед слушателем. Создавал Казанова "Историю моей жизни" на
склоне лет (1789--1798), когда о нем уже мало кто помнил, когда его друг
принц де Линь представлял его как брата известного художника-баталиста.
Казанове была нестерпима мысль, что потомки не узнают о нем, ведь он так
стремился заставить о себе говорить, прославиться. Создав воспоминания, он
выиграл поединок с Вечностью, приближение которой он почти физически ощущал
("Моя соседка, вечность, узнает, что, публикуя этот скромный труд, я имел
честь находиться на вашей службе",-- писал он, посвящая свое последнее
сочинение графу Вальдштейну). Человек-легенда возник именно тогда, когда
мемуары были напечатаны.
Но, воссоздавая наново свою жизнь, перенеся ее на бумагу, Казанова
перешел в пространство культуры, где действуют уже иные, художественные
законы. Каждая эпоха создает свои собственные модели поведения, которые мы
можем восстановить по мемуарам и романам. В своем бытовом поведении человек
невольно, а чаще сознательно ориентируется на известные ему образцы (так,
французские политические деятели XVII--XVIII вв. старательно подражали
героям Плутарха, особенно во времена общественных потрясений: Фронды,
Революции, наполеоновской империи; эта традиция дожила до Парижской
коммуны). Более того, когда гибнет старое общество (в 1789 г., когда
Казанова приступил к мемуарам, пала французская монархия, в 1795 г. после
третьего раздела перестала существовать Польша, а в 1798-м, в год его
смерти, исчезла с политической карты Венецианская республика, завоеванная
войсками Наполеона), именно литература сохраняет память о поведенческих
нормах, предлагает их читателю.
Джакомо Казанова принадлежал к двум культурам -- итальянской и
французской, для вхождения в которую он потратил большую часть жизни. Свои
первые литературные творения Казанова писал на родном языке, но в конце
жизни полностью перешел на французский (хотя продолжал грешить
итальянизмами). В ту пору это был поистине интернациональный язык, на нем
говорили во всех странах Европы, а Казанова хотел, чтобы его читали и
понимали везде. "История моей жизни" стала явлением французской культуры.
Именно в этой перспективе, как нам кажется, наиболее плодотворно
рассматривать воспоминания Казановы, хотя, разумеется, и в Италии была
сильная мемуарная традиция. Достаточно вспомнить "Жизнь Бенвенуто Челлини"
(1558--1566), великого художника и искателя приключений, бежавшего из
тюрьмы, немало лет проведшего во Франции, как и наш герой.
Мемуары Казановы, вызвавшие поначалу и у читателей, и у исследователей
сомнения в их достоверности (библиофил Поль Лакруа даже считал их автором
Стендаля, действительно высоко ценившего записки венецианца), в общем,
весьма правдивы. Для многих эпизодов нашли документальное подтверждение уже
в XX веке. Разумеется, Казанова старается подать себя в наиболее выгодном
свете, умалчивает о том, что порочит его, но во многих случаях он нарушает
хронологию, переставляет местами события, объединяет однотипные (например,
две поездки на Восток превращает в одну), следуя законам повествования,
требованиям композиции. Логика сюжета, действий того персонажа, которого он
рисует на страницах мемуаров, может подчинить себе правду жизни. Так, когда
благодетельница и жертва Казановы маркиза д'Юрфе порвала отношения с ним, он
сообщает читателю, что она умерла -- для него она перестала существовать.
В "Истории моей жизни" отчетливо видны несколько сюжетных традиций:
авантюрного и плутовского романа, психологической повести, идущих из XVII
века, романа-карьеры и романа-"списка" любовных побед, сложившихся во
Франции в эпоху Просвещения, и мемуаристики. Именно на их фоне и проявляется
истинное своеобразие записок Казановы.
Во Франции, как это часто бывает, интерес к мемуарам пробуждался после
периодов сильных общественных потрясений: религиозных войн (1562--1594),
Фронды (1648--1653). В прозе тогда доминировали многотомные барочные романы,
где в возвышенном стиле воспевались героические и галантные приключения
многовековой давности -- как в "Артамене, или Великом Кире" (1649--1653)
Мадлены де Скюдери. Мемуары, описывавшие недавнее прошлое, привносили в
литературу подлинные и жестокие события, кровавые драмы, любовные интриги,
воинские подвиги, примеры высокого благородства и расчетливой подлости.
Именно под воздействием мемуаров стали возникать в конце XVII века
психологические повести ("Принцесса Клевская" г-жи де Лафайет, 1678),
вытеснившие барочный эпос, подготовившие почву для "правдоподобного" романа
XVIII века.
Воспоминания писали (или, реже, за них сочиняли секретари) королевы
(Маргарита Валуа, Генриетта Английская), министры (Сюлли, Ришелье,
Мазарини), вельможи, придворные дамы, военачальники, судейские, прелаты
(герцоги Буйонский, Ангулемский, Гиз, де Роган, мадемуазель де Монпансье,
маршал Бассомпьер, первый президент парламента Матье Моле, кардинал де Рец и
др.), писатели-аристократы (Агриппа д'Обинье, Франсуа де Ларошфуко).
Популярность мемуаров была столь велика, что на рубеже XVII--XVIII веков
началось взаимопроникновение "художественной" и "документальной" прозы.
Появились поддельные воспоминания подлинных исторических лиц. Их во
множестве изготовлял одаренный литератор Гаэтан Куртиль де Сандра, самые
известные из них -- "Мемуары г-на д'Артаньяна" (1700), где мушкетеру
приносят удачу воинские подвиги, шпионство, плутни, политические интриги и,
главное, успехи у женщин.
Одной из самых распространенных жанровых форм стали "романы-мемуары":
из трех с половиной тысяч романов, изданных во Франции в XVIII веке, 243
носят название мемуаров. Чтобы доказать "правдивость" своих произведений,
писатели подробно рассказывают, где, при каких обстоятельствах к ним попала
"подлинная" рукопись, Возникли устойчивые композиционные приемы:
повествование ведется одновременно и от лица молодого героя, и пожилого
рассказчика, оценивающего свои юношеские поступки. Подобная двойная
перспектива делает текст открытым для все новых сюжетных ходов, вставных
историй; предопределенная заглавием развязка (раз это мемуары, значит, герой
после любых приключений остался жив 1, добился положения в обществе и взялся
за перо) вынуждает автора оттягивать неинтересный ему финал, и потому
романы, как и подлинные мемуары, часто оказываются незавершенными, бросаются
на полуслове.
Французским прозаикам XVIII века развязки вообще плохо давались: роман,
открытый, подражающий жизни жанр, не терпел искусственных ограничений.
Но взаимодействие романа и мемуаров шло не только в эстетической
области, не ограничивалось открытием новых тем, сюжетов, композиционных
приемов, ранее недоступных сфер жизни и быта, казавшихся
"внехудожественными". Вырабатывалась новая концепция человека, рушился идеал
героического дворянского поведения. В XVII веке воспоминания по большей
части писали не победители, а побежденные в гражданских войнах, они
создавали их в тюрьмах (Бассомпьер), в изгнании (д'Обинье), в опале
(Ларошфуко), в монастыре, отъединившись от мира (Рец). Воспроизводя заново
свою жизнь, мемуаристы мечтали взять реванш, победить пером своих врагов,
раз оружие оказалось бессильным, а борьба бесцельной.
За годы преданной службы поэт Агриппа д'Обинье (1550--1630), сподвижник
Генриха IV, "козел отпущения", как он сам себя называл, был двенадцать раз
ранен в живот, четырежды приговорен к смерти, вынужден покинуть родину,
кончить дни на чужбине. Политические противники и антиподы: Ф. де Ларошфуко
(1613--1680), автор знаменитых "Максим" (1664), защитник старых дворянских
идеалов, благородный воин, и изощренный политик, последователь Макиавелли
кардинал де Рец (1613--1679), искусно манипулировавший общественным мнением,
простонародьем, -- оба проиграли в схватке с кардиналом Мазарини.
Дворянский индивидуализм, толкавший страну на путь войн и междоусобиц,
уступал государственному абсолютизму, объединявшему и подавлявшему людей.
Неумевшие приспособиться оказывались ненужными. В новую эпоху дворянин
должен был не сражаться, отстаивая высокие цели, а угождать, нравиться --
королю, министрам, их фавориткам; служебная карьера строилась по законам
обольщения. Аристократия утеряла свой бунтарский запал и начала сходить с
политической сцены, уступая место третьему сословию.
И в XVIII веке появляются воспоминания разночинцев. В предыдущем
столетии это было почти невозможно 1. Напомним, что мемуары как жанр
изначально были рассказом о важных государственных событиях, и потому их
автор, бравший на себя роль историка, мог писать о себе в третьем лице (как
д'Обинье), соединять обе формы (как Ларошфуко). И лишь когда воспоминания
приобретали отчетливо выраженную личностную окраску, сближались с романом,
как, например, мемуары Реца, верх брало "я". Но даже в этом случае любовные
события оказывались менее значимы, чем политика и война. Интерес к сфере
частной жизни в "художественной" и "документальной" прозе усиливался по мере
того, как отдельный человек выключался из сферы общественной, политической
жизни. Знаменитая фраза Людовика XIV "Государство -- это я" значила, что
судьбы страны вершит он один, остальным делать нечего.
"Низкая" жизнь мешанина по нормам классицистической эстетики могла
описываться только "отстраненно", от третьего лица. Жанр плутовского романа
требовал рассказа от первого лица, и во Франции XVII века их героями (в
отличие от испанских пикаро) становились обедневшие дворяне (как во
"Франсионе" Ш. Сореля, 1622). Только позднее, в романах эпохи Просвещения,
простолюдин сумел завоевать право голоса: сперва в текстах стали появляться
их устные вставные рассказы, а уже затем возникли романы-мемуары мещан,
сумевших выбиться в люди. Тем самым литературный герой оказался равен по
положению и читателю (который себя с ним невольно отождествлял), и автору
(ведь он сам творит, воссоздает свою жизнь). Первым образцом романов такого
типа был "Удачливый крестьянин" Мариво (1735), вызвавший многочисленные
подражания. Одним из главных средств подняться вверх по социальной лестнице
(и для мужчин, и для женщин) были любовные победы, с той только разницей,
что крестьянка, выйдя замуж за графа, становилась графиней, а вот
крестьянин, женившись на аристократке, увы, только низводил жену до своего
уровня (как, например, в "Удачливом солдате" Е. Мовийона, 1753). Поэтому
простолюдин должен был разбогатеть, пустить в ход свои финансовые,
литературные или иные таланты, как это сделали знаменитые разночинцы XVIII
столетия -- Вольтер, Руссо, Бомарше.
Разумеется, их мемуарное наследие неравнозначно. Руссо оставил
"Исповедь" (1764--1770, опубл. 1781--1788), совершившую переворот в
европейской психологической и автобиографической прозе 2. Вольтер написал
свою официальную биографию (Исторический комментарий к творениям автора
"Генриады", 1777) и небольшие, но яркие мемуары, рассказывающие о его
взаимоотношениях с королем прусским Фридрихом II ("Мемуары для жизнеописания
г-на де Вольтера", 1758--1760, опубл. 1784). Бомарше же предпочитал жанр
"мемуара" -- юридического документа, где излагаются обстоятельства судебного
дела, но писал подобные сочинения столь часто, подробно и живо, что
превратил их в рассказы о самых ярких моментах своей судьбы (четыре мемуара
против судьи Гезмана, 1773--1774, мемуары против Корнмана и Бергаса,
1786--1789, против своего обвинителя Лекуатра, 1793). В характерах всех
троих, нимало не схожих авторов, есть одна общая и немаловажная черта:
авантюризм, неукротимое желание пробиться наверх, присущее разночинцам. Как
объявил адвокат Сийес в январе 1789 года: "Что такое третье сословие? Все.
Чем оно было до сих пор в политической жизни? Ничем. Чего оно требует? Стать
чем-нибудь".
Жизнь великих французских просветителей, заботившихся о всеобщем
счастье, была отнюдь не благостной. Их арестовывали, сажали в тюрьму (Дидро,
Вольтер, Бомарше), изгоняли на чужбину, сжигали их книги рукой палача
(Руссо, Вольтер). Правда, и сами они были не идеальными людьми. Великодушие
в них сочеталось с эгоизмом, смелость и независимость оборачивались
бесцеремонностью. Обаятельнейшие, интереснейшие собеседники были весьма
неуживчивыми людьми. Приключения юности, описанные Руссо, напоминают
плутовской роман (бродяга, слуга, воришка, доносчик). И Вольтер, и Бомарше,
считавший себя его учеником, были талантливыми финансистами и сколотили
огромные состояния с помощью банковских и торговых махинаций (нередко
откровенно мошеннических). Они выполняли негласные и даже щекотливые
дипломатические поручения, неутомимые путешественники были, по сути, тайными
агентами французского короля. Оба писателя легко играли роли царедворцев,
льстивых придворных, умели войти в милость к государям (их жаловали чинами,
дворянством), но они сами навлекали на себя опалу свободолюбивыми выходками.
Именно такими были и самые знаменитые авантюристы XVIII века, которых
во множестве притягивала Франция, -- Казанова, Калиостро, Сен-Жермен, не
говоря уже о многих других, также появляющихся на страницах "Истории моей
жизни": шулер и бретер маркиз Даррагон, "вечный должник" барон Сент-Элен,
учитель танцев Кампиони, "чернокнижник" Пассано, граф Медини и даже некий
Карл Иванов, выдававший себя за сына герцога Курляндского. Успех искателей
приключений отражал главное противоречие эпохи Просвещения, слепо верившей в
силу разума и тянувшейся к иррациональному. Философы и политики желали
исправить общество, сделать людей насильно счастливыми и ввергли их в пучину
террора. И чем ближе надвигалась революция, чем сильнее было ощущение конца
времен ("После меня хоть потоп" -- как пророчески говаривал Людовик XV), тем
больше появлялось магов, алхимиков, астрологов, прорицателей, чародеев,
целителей (несомненными экстрасенсорными способностями обладали Сен-Жермен и
Калиостро, да и великий Франц Месмер, открыватель "животного магнетизма",
пользовался огромной популярностью во Франции конца века, где возникли целые
секты его последователей).
Конечно, Казанова не отставал от других. Он излечил от ломоты Латур
д'Оверня, избавил от прыщей герцогиню Шартрскую, посоветовав соблюдать
щадящий "магический" режим, продал принцу Курляндскому рецепт изготовления
золота, завлекал алхимическими опытами принцессу Ангальт-Цербстскую, мать
Екатерины II (разумеется, к магическим операциям своего конкурента
Сен-Жермена он относился более чем скептически). Венецианец предсказывал
будущее, блестяще владея криптографией, мгновенно составлял шифрованные
послания своему Духу и сам отвечал за него. Завоевывая доверие людей, он
прибегал и к простым трюкам (отыскивал спрятанный им же кошелек, чертил
пентаграмму, которую украдкой подсмотрел в книге), и к сложным
психологическим ходам. Так, предсказав юной красавице м-ль Роман, что она
станет фавориткой короля, а ее сыну суждено осчастливить Францию, он внушил
ей мысль отправиться из Гренобля в Париж, где на нее обратил внимание
любвеобильный Людовик XV 1. Как писал Казанова, "если предсказание не
сбывается, то грош ему цена, но я отсылаю снисходительного моего читателя ко
всеобщей истории: там обнаружит он множество событий, какие, не будь они
предсказаны, никогда бы и не совершились".
Можно ли считать всех этих авантюристов обыкновенными плутами и
обманщиками? Искатели приключений давали обществу то, чего оно требовало. В
них концентрировалась энергия надвигающихся социальных катаклизмов, они
служили закваской, бродилом грядущих перемен. Авантюристы, во множестве
колесившие по Европе, разносили по городам и странам новые слова, моды,
художественные вкусы, политические идеи. Они предвосхищали те перемещения
народов, перекройку карты Европы, которую принесут революция, наполеоновские
войны. Они проникали во все слои общества, общались с крестьянами и
королями, философами и шлюхами. Они рушили социальные и государственные
границы, отменяли старые нравственные нормы, совершали своего рода
"сексуальную революцию". Как писал Стефан Цвейг, эпоха уничтожила сама себя,
создав наиболее законченный тип, самого совершенного гения, поистине
демонического авантюриста -- Наполеона.
Французская исследовательница Сюзанна Рот, рассмотрев судьбы
авантюристов XVIII века как единый текст, выделила основные качества,
характеризующие "образцового" искателя приключений: непредсказуемость,
импульсивность, сосредоточенность на сегодняшнем дне, вера в удачу,
доходящая до суеверия, богатая фантазия, прожектерство, смелость,
решительность, даже жестокость, гедонизм, эгоцентричность и общительность,
любовь к внешним эффектам, обманам, мифотворчеству, к игре, умение плести
интриги. Разумеется, всеми этими качествами в полной мере обладал Казанова
-- привилегированный объект ее анализа, и все они важны. Но, думается,
главным было другое -- оставаясь самим собой, быть зеркалом своего
собеседника, среды, в которую он попадал. И в этом -- тайна его успеха.
Ярче всего импровизационный дар Казановы проявился в беседе с Фридрихом
Великим, когда он попеременно обращался в ценителя парков,
инженера-гидравлика, военного специалиста, знатока налогообложения. Но так
всегда и везде, и нередко чем меньше знает он, тем вернее успех. В Митаве
он, сам себе удивляясь, дает полезные советы по организации рудного дела, в
Париже оказывается великим финансистом. В большинстве случаев достаточно
просто молчать -- собеседник сам все расскажет и объяснит. Так, неплохой
химик Казанова "учил" таинствам алхимии их знатока маркизу д'Юрфе, так вел
ученые беседы с великим швейцарским биологом и медиком А. Галлером, черпая
необходимые для ответов сведения из самих вопросов. Для него дело принципа
-- бить соперника его же оружием, и потому столь гордится он победой над
польским вельможей Браницким, вынудившим его драться не на шпагах (как он
привык), а на пистолетах. Но главное оружие Казановы -- слово. Он с юности
умеет расположить к себе слушателя, заставить сочувствовать своим невзгодам
(в этом, как он сам подчеркивал, одно из слагаемых успеха). И в Турции, как
он сам уверяет, Казанова не остался потому, что не желал учить варварский
язык. "Мне нелегко было, одолев тщеславие, лишиться репутации человека
красноречивого, которую я снискал всюду, где побывал". Он владеет пером,
хотя до поры до времени пишет только ходатайства другим (неизменно удачные)
да литературные поделки. Человек начитанный, прекрасно знает античную,
итальянскую, французскую литературу, разбирается в театре, живописи. Столь
старательно изучал он "книгу жизни", столько профессий сменил (учился в
Падуанском университете, в 17 лет защитил диссертацию по праву, был и
аббатом и солдатом), столько путешествовал, что, казалось, ничто не могло
смутить его. И потому такой болезненной для его самолюбия оказалась встреча
с Вольтером. Казанова попытался посостязаться с "атлетом духа" в знании
литературы, остроумии, превратил их диалог в обмен разящими репликами и
проиграл. Великий человек дал понять Казанове, что он пустое место, что за
оболочкой слов нет реальных дел, что он -- жалкая пародия на него самого, и
этого авантюрист не мог простить философу. Поклонение сменилось неприязнью,
он обрушился на Вольтера с язвительными и, как сам признавался, не слишком
справедливыми памфлетами.
Но была, конечно, область, в которой темпераментный венецианец
превосходил не только слабосильных Вольтера и Руссо, но и многих других, --
эротическая. Т. Бачелис очень тонко подметила, анализируя фильм "Казанова"
Федерико Феллини (1976), что итальянский режиссер показывает богато
одаренного человека, который тщетно пытается применить свои таланты, но
среда требует от него только сексуальную энергию. Общество действительно
диктовало Казанове определенные нормы поведения. Францию, законодательницу
моды, непререкаемый авторитет в вопросах любви, Людовик XV превратил в
огромный гарем, изо всех краев и даже из других стран прибывали красотки,
родители привозили дочек в Версаль -- вдруг король обратит внимание во время
прогулки. А юная О'Морфи попала из рук Казановы в постель короля благодаря
написанному с нее портрету, понравившемуся монарху (сказочный сюжет о любви
по портрету превратился во вполне современную историю о выборе девицы по
изображению). "Его Величество поселил ее на квартире в Оленьем парке, где
положительно держал свой сераль".
Конечно, на этом фоне аппетиты Казановы кажутся весьма скромными.
Почему же его мемуары Стефан Цвейг назвал "эротической Илиадой"? Почему
столь непристойными казались они буржуазно-чопорному XIX веку?
Потому, что это не традиционные мемуары государственного мужа или
писателя, где любовные увлечения -- только фон. Как в романе, любовь -- один
из высших смыслов существования Казановы, она и делает его великим. Но здесь
нет и не может быть финальной свадьбы, вознаграждения добродетели и
развенчания порока. Естественное чувство свободно и бесконечно, в нем самом
его оправдание. "Я любил женщин до безумия, но всегда предпочитал им
свободу".
Кроме того, изменились представления о литературной норме: романы Андре
де Нерсиа или маркиза де Сада, созданные на исходе эпохи Просвещения,
гораздо неприличнее, не говоря уже об откровенно порнографических книгах
типа "Картезианского привратника" (1745), изъятых у Казановы инквизиторами
при аресте. Во французской литературе XVIII века, от Кребийона-сына до
Лакло, была подробно разработана теория соблазнения, "наука страсти нежной"
(главный постулат ее -- улучить подходящий "момент" и решительно им
воспользоваться, признавать женскую добродетель на словах, а не на деле).
Разумеется, Казанове она была хорошо знакома, и он охотно завязывает с
женщинами психологическую игру, смешит, интригует, смущает, заманивает,
удивляет (таковы, скажем, его приключения с г-жой Ф. на Корфу, К. К. в
Венеции, м-ль де ла М-р в Париже). "Уговаривая девицу, я уговорил себя,
случай следовал мудрым правилам шалопайства", -- пишет он об одержанной
благодаря импровизации победе. Как в комедиях того времени, он может
перерядиться слугой, чтобы проникнуть к даме. Но чаще все происходит гораздо
проще, как с какой-нибудь Мими Кенсон: "Мне сделалось любопытно, проснется
она или нет, я сам разделся, улегся -- а остальное понятно без слов". В
ситуациях, когда Печорин, почитавший себя великим сердцеедом, украдкой
пожимает даме ручку, Казанова лезет под юбку.
Знаменитый авантюрист был в каком-то смысле искренней героев
французской прозы XVIII века -- бесчисленных "удачливых" крестьян и
крестьянок, щеголей, создававших себе репутацию любовными успехами. Он
гораздо скромнее либертенов Сада, он отказывается участвовать в больших
коллективных оргиях. Для Казановы не существует трагической антитезы
"высокая" -- "продажная" любовь, погубившей счастье кавалера де Грийе и
Манон Леско. Возвышенное чувство и плотская страсть, искренние порывы и
денежные расчеты связаны у него воедино. Ненасытная жажда приключений влекла
Казанову к новым победам, и в этом его записки близки к "Мемуарам" маркиза
д'Аржанса (1735), который начал свою литературную деятельность с того, чем
другие ее заканчивают, описав в романическом духе свои юношеские похождения
(как и наш герой, он побывал адвокатом, офицером, дипломатом, наделал
долгов, сорвал банк, путешествовал по Франции, Италии, Испании, ездил в
Африку, Константинополь, соблазнил полтора десятка дам и девиц) 1.
Любовь была для Казановы не только жизненной потребностью, но и
профессией. Он часто употребляет традиционные литературные метафоры,
воспевая эротические битвы, но нигде, кроме его мемуаров, не встретишь
описания любви как тяжкого физического труда, как в сцене "перерождения"
маркизы д'Юрфе. Казанова покупал понравившихся ему девиц (более всего ему по
душе были молоденькие худые брюнетки), учил их любовной науке, светскому
обхождению, а потом с большой выгодой для себя переуступал другим --
финансистам, вельможам, королю. Не стоит принимать за чистую монету его
уверения в бескорыстии, в том, что он только и делал, что составлял счастье
бедных девушек, -- это был для него постоянный источник доходов.
Но в середине жизни наступает пресыщение, подкрадывается утомление. Все
чаще начинают подстерегать неудачи. После того как в Лондоне молоденькая
куртизанка Шарпийон изводит его, беспрестанно вытягивая деньги и отказывая в
ласках, великий соблазнитель надламывается. "В тот роковой день в начале
сентября 1763 я начал умирать и перестал жить. Мне было тридцать восемь
лет". Все менее громкими победами довольствуется он, публичные девки,
трактирные служанки, мещанки, крестьянки, чью девственность можно купить за
горсть цехинов, -- вот его удел. А в пятьдесят лет он из экономии ходит уже
к женщинам немолодым и непривлекательным, живет как с женой со скромной
белошвейкой. Чем ближе к концу мемуаров, тем чаще он хвалит себя за
умеренность, разумный образ жизни ("Жизнь я вел самую примерную, ни
интрижек, ни карт"), все больше говорит о болезнях.
Казанова делается расчетливым -- и перестает быть авантюристом. Его
покидает вера в счастливую звезду, та, что вела его по жизни. Игрок по
натуре и профессии, не считавший зазорным "поправить фортуну", он уже боится
сесть за карты, боится проиграть. Казанова скитается по странам, которые ему
вовсе не по душе, все же рассчитывая найти себе там покойную службу до конца
дней. После того как он побоялся слишком понравиться Фридриху II и не сумел
войти в доверие к Екатерине II, он стал все ближе и ближе подбираться к
родной Венеции. И чем необратимей уходила его сексуальная сила, тем
интенсивней становилась интеллектуальная деятельность. Все чаще возникают на
страницах мемуаров литературные споры, книги, библиотеки ("Не имея довольно
денег, дабы помериться силами с игроками или доставить себе приятное
знакомство с актеркой из французского или итальянского театра, я воспылал
интересом к библиотеке монсеньора Залуского") -- прибежище последних лет.
Казанова сам начинает писать, причем отдается этому занятию со страстью,
самозабвением, работает без устали. Опровержение столетней давности "Истории
Венецианского государства", созданной французским дипломатом Амело де ла
Уссе (1677), помогает ему заслужить прощение у государственных инквизиторов
и возвратиться на родину. И тут воспоминания обрываются, хотя Казанова
постоянно обращался к ним, думал, не довести ли их до конца. "История моей
жизни до 1797 г." -- так значилось в рукописи. Но повествовать о том, как
перешел в лагерь бывших своих врагов, стал тайным осведомителем инквизиции,
было невозможно -- искатель приключений, чей образ он создавал в мемуарах,
умер. "Что до мемуаров,-- писал Казанова своему другу Ж. Ф. Опицу в 1794
году,--то боюсь, что брошу их, как они есть, -- перевалив за рубеж
пятидесяти лет, я могу рассказывать лишь о печальном, отчего сам
печалюсь..."
Большую часть жизни Казанова провел в путешествиях. Что руководило им в
его постоянных блужданиях? Из мемуаров это понять трудно. Дальние прожекты
Казановы зачастую безосновательны, строятся на песке. Великого авантюриста,
как он уверяет, могла заставить передумать любая случайная встреча,
хорошенькое личико, незначащее событие или слово, которое он толковал как
господне знамение. "Следуй Богу!" -- его девиз. Сюжет "Истории моей жизни"
держится не на причинных, а, как в устной речи, на хронологических связях.
Источником действия служат внутренняя энергия самого Казановы (как он
постоянно подчеркивал, бездеятельность буквально убивала его), борьба с
внешним миром, чьи законы он постоянно нарушает, -- за двенадцать лет, с
1759 по 1771-й, его одиннадцать раз высылали из девяти европейских столиц.
Но были и другие, скрытые причины его поездок. Казанова не только
исполнял роль дипломатического и финансового агента французского короля (о
своих миссиях он повествует достаточно туманно), он был масоном, как очень
многие в этом веке. Только во Франции их было 20 тысяч: Прево, Вольтер,
Дюкло, Буше, Гельвеций, Лакло, Кондорсе, Лафайет, Сийес, Наполеон. Напомним,
что и Карамзин ездил по Европе по поручению масонов, и в "Письмах русского
путешественника" (1791--1795) он намеренно искажал свой маршрут. Тайные
связи помогли Казанове чувствовать себя на равных с аристократами,
обеспечивали протекцию, выручали в трудные минуты. Масонами были и
заботившиеся о нем в старости друзья: принц Шарль де Линь, его племянник
граф Вальдштейн, давший Казанове место библиотекаря в своем замке Дукс
(Духцов) в Богемии, Ж. Ф. Опиц, граф Ламберг.
Своеобразие мемуаров Казановы заключается в том, что они, при всей
вписанности в культурную традицию, отнюдь не стремятся стать романом,
напротив, через литературные приемы и эпизоды пробивается сама жизнь такой,
какой ее мало кто изображал. И главный интерес у Казановы-писателя вызывает
он сам как действующее лицо. Через всю книгу проходит тема театра -- на
сцене и в жизни все беспрестанно играют, импровизируют роли (как в
итальянской комедии). "Тогда завершился первый акт моей жизни, -- пишет
после лондонской истории с Шарпийон. -- Второй -- после отъезда моего из
Венеции в год 1783. Третий, видать, -- здесь, где я забавляюсь писанием сих
мемуаров. Тут комедия окончится, и будет в ней три акта. Коль ее освищут, то
надеюсь, что уже ни от кого о том не услышу". Казанова оказывается
режиссером, актером и зрителем в одном лице. Как в романах-мемуарах, пожилой
повествователь комментирует действия молодого, дает пояснения читателю: об
этом вы узнаете в своем месте, через десяток лет (по хронологии героя), об
этом я расскажу в свой черед, через час или два (за это время пишет
пять-шесть страниц -- быстро!). И чем дальше, тем чаще из-за маски
авантюриста выглядывает грустное лицо старика, коротающего дни на чужбине.
Глупая служанка губит его рукописи, подлец-эконом изводит мелочными
нападками. Его охватывает черная тоска, от которой остается только
постоянное писание -- Казанова не столько составлял каталог графской
библиотеки, сколько пополнял ее своими сочинениями. "Я описываю свою жизнь,
чтобы развеселить себя, и мне это удается, -- извещал он графа Ламберга в
феврале 1791 г. -- Я пишу тринадцать часов в день, которые кажутся мне
тринадцатью минутами". А позже прямо обращается к далеким потомкам в
"Истории моей жизни": "Читатель простит меня, узнав, что писание мемуаров
было единственным средством, мною изобретенным, чтоб не сойти с ума, не
умереть от горя и обид, что во множестве чинят мне подлецы, собравшиеся в
замке графа Вальдштейна в Дуксе".
Причину старческой ранимости Казановы, его мелочной обидчивости, о
которой все пишут, можно видеть в болезни -- в третичной стадии сифилис
калечит психику, делает человека маниакально подозрительным. Но, думается,
главная причина в том, что великий авантюрист пережил свое время, подобно
тому, как польский король Станислав-Август "пережил свою родину". Старый
Казанова казался карикатурой на самого себя. "Он заговорил по-немецки, --
рассказывал в "Мемуарах" (1827--1829) принц де Линь, -- его не поняли, он
разгневался -- засмеялись. Он прочел свои французские стихи -- засмеялись.
Жестикулируя, стал декламировать итальянских поэтов -- засмеялись. Войдя,
церемонно раскланялся, как обучил его шестьдесят лет тому назад знаменитый
танцмейстер Марсель, -- засмеялись. Он надел белый султан, шитый золотом
жилет, черный бархатный камзол, шелковые чулки с подвязками, усыпанные
стразами, -- засмеялись. Канальи, кричал он им, все вы якобинцы!"
Последнее словцо мелькнуло не случайно -- хуже оскорбления для Казановы
не было. Он решительно не принял Великую французскую революцию. Казалось бы,
авантюрист-разночинец, который мысленно представлял себе, как во главе
восставшего народа свергает венецианских правителей, истребляет аристократов
(когда его посадили в Пьомби), должен был обрадоваться, что люди его
сословия пришли к власти. Но нет. Казанова всю жизнь завоевывал право
считаться дворянином, не разрушить общество хотел он, а найти себе в нем
подходящее место. С казнью Людовика XVI погибла принятая им шкала ценностей.
Свои мысли о возможности иного мироустройства он изложил в
научно-фантастическом и сатирическом романе "Икозамерон, или История Эдуарда
и Элизабет, проведших восемьдесят один год у Мегамикров, коренных жителей
Протокосмоса в центре Земли" 1 (1788), продолжающем традиции Сирано де
Бержерака и Свифта, отчасти утопистов. Его герои знакомятся со счастливым
"естественным" существованием обитателей подземного рая (где все двуполы,
ходят нагими, питаются грудным молоком), с техническими чудесами (снаряды с
отравляющими веществами, "электрический огонь", производство драгоценных
металлов и камней). Но жители Земли разрушают утопию, переустраивают чудный
мир по своим законам, их многочисленное потомство завоевывает крохотные
республики, устанавливает наследственную монархию.
Роман, на который Казанова возлагал большие надежды, считал главным
своим детищем, оказался откровенно скучным -- из-за литературности,
вторичности невероятных приключений. "История моей жизни", описывающая
реальные события, гораздо более оригинальна и необычна именно как
художественное произведение.
Казанова-мемуарист последовательно выдерживает позицию частного лица,
политики он касается лишь постольку поскольку: Семилетняя война разрушает
систему международной торговли, и шелковая мануфактура, созданная
венецианцем в Париже, терпит банкротство. Но мемуары пишутся во время
французской революции, и действительность властно врывается в них. В
повествование о любовных обманах и хитроумных мошенничествах вплетаются
рассуждения о терроре (протестуя против него, Казанова в 1793 году написал
гневное послание Робеспьеру на 120 страницах). Анализируя события середины
века, он обращается к трагическому опыту конца столетия, как бы
предсказывает историю (за четвертованием покушавшегося на короля Дамьена ему
видится казнь Людовика XVI). Гедонистическое времяпрепровождение
оборачивается пиром во время чумы. Казанова, убежденный традиционалист,
считал, что нельзя насильно вести людей к их благу, а уж тем более железом и
кровью. Преступно лишать их веры, даже предрассудков -- лишь они даруют
счастье (как он доказывал еще Вольтеру), а не трезвая философия, что
разорила Францию, уничтожила значительную часть населения, сделала гильотину
символом гражданских свобод. В новом Казанова видел только смерть старого и
потому не мог принять поток неологизмов, хлынувших во французский язык в
последние годы века ("повреждение нравов начинается с повреждения языка").
Перед смертью он вступил в полемику с немецким ученым Л. Снетлаге,
составившим словарь "революционного языка" (послание "Леонарду Снетлаге",
1797) -- и слова, и стоявшие за ними реалии (террор, гильотина, бюрократия,
общественный обвинитель, анархист, инкриминировать, отправить в карцер и т.
д.) символизировали для него гибель культуры. Даже в технические изобретения
("сигнальный телеграф", возможность управлять аэростатом) автор утопического
романа отказывался верить.
На страницах "Истории моей жизни" Казанова предстает и как активный
деятель, одолевающий любые препятствия (в тюрьме он, подобно Робинзону,
обживает мир камеры, создает из ничего орудия спасения), и как тонкий, умный
наблюдатель. Он проницательно рисует портреты великих людей -- монархов,
политиков, писателей, философов, актеров, исследует национальный характер
различных народов. За мелочами быта, а глаз у него острый, Казанова видит
черты государственного устройства (таково его блестящее рассуждение о палке,
на которой держится вся жизнь в России). Он может ошибаться, врать, быть
поверхностным, -- и даже в этом случае от мемуаров исходит обаяние
искренности, огромной человеческой одаренности. Соблазнитель влюбляет в себя
читателя.
Именно это и обеспечило мемуарам Казановы огромный успех. Пусть
французскому романтику Жюлю Жанену они не понравились. Стендаль, Гейне,
Мюссе, Делакруа, Сент-Бев были в восторге. Ф. М. Достоевский, опубликовавший
в своем журнале "Время" (1861, No 1) историю побега из Пьомби, в
редакционном вступлении назвал Казанову одной из самых замечательных
личностей своего века, высоко оценил его писательский дар, силу духа ("Это
рассказ о торжестве человеческой воли над препятствиями необоримыми"). О
записках Казановы стали беседовать литературные персонажи (как в "Пиковой
даме" Пушкина, 1833, или "Дядюшкином сне" Достоевского, 1859), а сам
авантюрист стал героем повестей, романов, пьес: "Возвращение Казановы"
Артура Шницлера (1918), "Приключение" и "Феникс" Марины Цветаевой (1919),
"Роман о Казанове" Ричарда Олдингтона (1946), не говоря уже о многочисленных
эссе (Стефана Цвейга, Роже Вайяна, Фелисьена Марсо) и бесконечных
литературоведческих исследованиях. Семь фильмов запечатлели его судьбу
(отметим снятый во Франции А. Волковым в 1927 году фильм "Казанова" с Иваном
Мозжухиным в главной роли, развлекательную ленту Ж. Буайе по сценарию М. Ж.
Соважона "Приключения Казановы", 1946, и уже упоминавшийся шедевр Феллини).
Из реального человека прославленный авантюрист и любовник превратился в миф.
А. СТРОЕВ
1744--1745. КОРФУ-- КОНСТАНТИНОПОЛЬ
ТОМ II
ГЛАВА IV
Смешная встреча в Орсаре. Путешествие на Корфу. В Константинополе.
Бонваль. Возвращение на Корфу. Г-жа Ф. Принц-самозванец. Бегство с Корфу.
Проказы на острове Казопо. Я сажусь под арест на Корфу. Скорое освобождение
и торжество. Мой успех у г-жи Ф.

Глупая служанка много опасней, нежели скверная, и для хозяина
обременительней, ибо скверную можно наказать, и поделом, а глупую нельзя:
такую надобно прогнать, а впредь быть умнее. Моя извела на обертки три
тетради, в которых подробнейшим образом описывалось все то, что я собираюсь
изложить в главных чертах здесь. В оправдание она сказала, что бумага была
испачканная и исписанная, даже с помарками, а потому она решила, что лучше
употребить в хозяйстве ее, а не чистые и белые листы с моего стола. Когда б
я хорошенько подумал, я бы не рассердился; но гнев первым делом как раз и
лишает разум способности думать. Хорошо, что гневаюсь я весьма недолго --
irasci celerem tamen ut placabilis essem*. Я зря потерял время, осыпая ее
бранью, силы которой она не поняла, и со всей очевидностью доказывая, что
она дура; она же не отвечала ни слова, и доводы мои пропали впустую. Я
решился переписать снова -- в дурном расположении духа, а стало быть, очень
скверно, все, что в добром расположении написал, должно быть, довольно
хорошо; но пусть читатель мой утешится: он, как в механике, потратив более
силы, выиграет во времени.
Итак, сошедши в Орсаре в ожидании, пока погрузят балласт в недра нашего
корабля, чья чрезмерная легкость мешала сохранять благоприятное для плавания
равновесие, я заметил человека, который, остановившись, весьма внимательно и
с приветливым видом меня разглядывал. Уверенный, что то не мог быть
кредитор, я решил, что наружность моя привлекла его интерес, и, не найдя в
том ничего дурного, пошел было прочь, как тут он приблизился ко мне.
-- Осмелюсь ли спросить, мой капитан, впервые ли вы оказались в этом
городе?
-- Нет, сударь. Однажды мне уже случалось здесь бывать.
-- Не в прошлом ли году?
-- Именно так.
-- Но тогда на вас не было военной формы?
-- Опять вы правы; однако любопытство ваше, я полагаю, несколько
нескромно.
-- Вы должны простить меня, сударь, ибо любопытство мое рождено
благодарностью. Вы человек, которому я в величайшей степени обязан, и мне
остается верить, что Господь снова привел вас в этот город, дабы
обязательства мои перед вами еще умножились.
-- Что же такого я для вас сделал и что могу сделать? Не могу взять в
толк.
-- Соблаговолите позавтракать со мною в моем доме -- вон его открытая
дверь. Отведайте моего доброго рефоско, выслушайте мой короткий рассказ и
убедитесь, что вы воистину мой благодетель и что я вправе надеяться на то,
что вернулись вы сюда, дабы возобновить свои благодеяния.
Человек этот не показался мне сумасшедшим, и я, вообразив, что он хочет
склонить меня купить у него рефоско, согласился отправиться к нему домой. Мы
поднимаемся на второй этаж и входим в комнату; оставив меня, он идет
распорядиться об обещанном прекрасном завтраке. Кругом я вижу лекарские
инструменты и, сочтя хозяина моего лекарем, спрашиваю его о том, когда он
возвращается.
-- Да, мой капитан, -- отвечал он, -- я лекарь. Вот уже двадцать лет
живу я в этом городе и все время бедствовал, ибо ремесло свое случалось мне
употреблять разве лишь на то, чтобы пустить кровь, поставить банки, залечить
какую-нибудь царапину либо вправить на место вывихнутую ногу. Заработать на
жизнь я не мог; но с прошлого года положение мое, можно сказать,
переменилось: я заработал много денег, с выгодою пустил их в дело -- и не
кто иной, как вы, благослови вас Господь, принесли мне удачу.
-- Каким образом?
-- Вот, коротко, как все случилось. Вы наградили известною хворью
экономку дона Иеронима, которая подарила ее своему дружку, который, как
подобает, поделился ею с женой. Жена его, в свой черед, подарила ее одному
распутнику, который так славно ею распорядился, что не прошло и месяца, как
под моим владычеством было уже с полсотни клиентов; в последующие месяцы к
ним прибавились новые, и всех я вылечил -- конечно же за хорошую плату.
Несколько больных у меня еще осталось, но через месяц не будет и их, ибо
болезнь исчезла. Увидев вас, я не мог не возрадоваться. В моих глазах вы
стали добрым вестником. Могу ли я надеяться, что вы пробудете здесь
несколько дней, дабы болезнь возобновилась?
Насмеявшись вдоволь, я сказал ему, что нахожусь в добром здравии, и он
заметно огорчился. Он предупредил, что по возвращении я не смогу похвалиться
тем же, ибо страна, куда я направляюсь, в преизбытке богата дурным товаром,
от которого никто так не умеет избавить, как он. Он просил рассчитывать на
него и не верить шарлатанам, которые станут предлагать свои лекарства. Я
пообещал ему все, что он хотел, поблагодарил его и вернулся на корабль.
Я рассказал эту историю г-ну Дольфину, и он смеялся до упаду. Назавтра
мы подняли парус, а спустя четыре дня претерпели за Курцолою жестокую бурю.
Буря эта едва не стоила мне жизни, и вот каким образом.
Служил на корабле нашем капелланом священник-славянин, большой невежда,
наглец и грубиян, над которым я по всякому поводу насмехался и который питал
ко мне справедливую вражду. В самый разгар бури расположился он на палубе с
требником в руках и пустился заклинать чертей, что виделись ему в облаках;
он их показывал всем матросам, а те, решив, что от погибели не уйти, плакали
и в отчаянии забыли совершать маневры, необходимые, чтобы уберечь корабль от
видневшихся справа и слева скал. Я же, видя со всей очевидностью зло и
пагубное действие, какое оказывали заклинания этого священника на
отчаявшуюся команду, которую, напротив, следовало ободрить, весьма
неосторожно решил, что мне надобно вмешаться. Вскарабкавшись сам на ванты, я
стал побуждать матросов неустанно трудиться и небречь опасностью, объясняя,
что никаких чертей нет, а священник, их показывающий, безумец; однако ж сила
моего красноречия не помешала священнику объявить меня безбожником и
восстановить против меня большую часть команды. Назавтра и на третий день
ветер не унимался, и тогда этот бесноватый внушил внимавшим ему матросам,
что, покуда я остаюсь на корабле, буре не будет конца. Один из них приметил
меня стоящим спиною у борта и, полагая, что настал благоприятный момент,
дабы исполнить желание священника, ударом каната толкнул меня так, что я
непременно должен был упасть в море. Так и случилось. Помешала мне упасть
лапа якоря, зацепившаяся за одежду. Мне подали помощь, я был спасен. Один
капрал указал мне матроса-убийцу, и я, схватив капральский жезл, стал его
бить смертным боем; прибежали другие матросы со священником, и я бы пропал,
когда б меня не защитили солдаты. Явились капитан корабля и г-н Дольфин и,
выслушав священника, принуждены были, дабы утихомирить чернь, дать обещание
высадить меня на берег, как только представится к тому случай; но священник
потребовал, чтобы я доставил ему пергамент, купленный у одного грека в
Маламокко перед самым отплытием. Я уже и позабыл о нем -- но так все и было.
Рассмеявшись, я сразу же отдал пергамент г-ну Дольфину, а тот передал его
священнику, каковой, торжествуя победу, велел принести жаровню и швырнул его
на раскаленные угли. Прежде, нежели обратиться в пепел, пергамент этот в
продолжение получаса корчился в судорогах, и сей феномен утвердил матросов в
мысли, что тарабарщина на нем -- от дьявола. Пергамент этот якобы имел
свойство внушать всем женщинам любовь к своему владельцу. Надеюсь, читатель
будет столь добр и поверит, что я нимало не полагался ни на какие
приворотные зелья и купил пергамент этот за пол-экю только для смеха. По
всей Италии и по всей Греции, древней и новой, попадаются греки, жиды и
астрологи, что сбывают простофилям бумаги, наделенные волшебными свойствами;
среди прочего -- чары, чтобы сделаться неуязвимым, и мешочки со всякой
дрянью, содержимое которых они именуют домовым. Весь этот товар не имеет
никакого хождения в Германии, во Франции, в Англии и вообще на севере; но
зато в странах этих впадают в иного рода обман, много более важный. Здесь
ищут философский камень -- и не теряют надежды.
Непогода улеглась как раз в те полчаса, что заняло сожжение моего
пергамента, и заговорщики более не помышляли избавиться от моей особы. Через
неделю весьма счастливого плавания мы прибыли на Корфу. Отлично устроившись,
отнес я свои рекомендательные письма Его Превосходительству
генералу-проведитору, а после -- всем морским офицерам, к кому получил
рекомендации. Засвидетельствовав свое почтение полковнику и всем офицерам
полка, я уже не помышлял ни о чем, кроме развлечений, до самого прибытия
кавалера Венье, который должен был ехать в Константинополь и взять меня с
собою. Прибыл он к середине июня, и до того времени я, пристрастившись к
игре в бассет, проиграл все свои деньги и продал либо заложил драгоценности.
Такова участь всякого, кто склонен к азартным играм, -- разве только он
одолеет себя и сумеет играть счастливо, доставив себе истинное преимущество
расчетом или умением. Разумный игрок может пользоваться и тем и другим, не
пятная себя жульничеством.
Во весь месяц, проведенный на Корфу до прибытия балио, я нимало не
изучал ни местной природы, ни местных нравов. Если не нужно было идти в
караул, я дни напролет проводил в кофейне, ожесточенно сражаясь в фараон и,
конечно же, усугубляя беду, которую упорно стремился презреть. Ни разу не
воротился я домой, утешаясь выигрышем, и ни разу не достало у меня силы
бросить игру, доколе, спустив деньги, я сохранял еще векселя. Я получал одно
лишь дурацкое удовлетворение: всякий раз, как бывала бита решительная моя
карта, сам банкомет называл меня "отличным игроком".
Пребывая в столь прискорбном положении, я, казалось, воскрес, когда
выстрелы пушек возвестили о прибытии балио. Он приплыл на "Европе" --
военном корабле с семьюдесятью двумя пушками на борту, одолевшим путь из
Венеции всего за неделю. Едва бросив якорь, он поднял флаг командующего
морскими силами Республики, а генерал-проведитор свой флаг приспустил. В
Венецианской республике нет морского чина выше балио в Оттоманской Порте.
Свита у кавалера Венье была изысканная. Удовлетворяя свое любопытство, его
сопровождали в Константинополь граф Аннибале Гамбера и граф Карло Дзенобио,
оба -- венецианские дворяне, и маркиз д'Аркетти, дворянин из Бреши. В ту
неделю, что балио и кортеж его провели на Корфу, все морские офицеры в свой
черед задавали в их честь званые обеды и балы. Когда я был представлен, Его
Превосходительство сразу же сказал, что уже говорил с г-ном
генералом-проведитором и что тот предоставляет мне отпуск на полгода, дабы
следовать за ним в адъютантском чине в Константинополь. Получив отпуск, я со
скромным своим снаряжением взошел на корабль; назавтра якорь был поднят, и
г-н балио прибыл на борт в фелюке генерала-проведитора. Мы сразу же
поставили парус, и в шесть дней попутный ветер привел нас к Цериго, где был
брошен якорь и послано на берег несколько матросов, дабы запастись пресной
водой. Любопытствуя увидеть Цериго -- как говорят, древнюю Китиру, испросил
я разрешения сойти. Лучше бы мне было оставаться на борту: я свел дурное
знакомство. Со мною был один капитан, командовавший корабельным гарнизоном.
К нам подходят двое подозрительного вида и в лохмотьях и просят на
пропитание. Я спрашиваю, кто они такие, и тот, что казался побойчее,
отвечает так:
-- Тирания Совета Десяти приговорила нас, и еще три-четыре десятка
других несчастных, жить и, быть может, умереть на этом острове; а ведь все
мы рождены подданными Республики. Пресловутое преступление наше никоим
образом не является таковым -- просто мы привыкли жить в обществе своих
возлюбленных, не питая ревности к тем из своих друзей, кто, сочтя их
привлекательными, наслаждался с нашего согласия их прелестями. Не обладая
богатством, мы не считали зазорным обращать это к своей выгоде. Промысел наш
почли недозволенным и отправили нас сюда, где выдают нам по десять сольдо в
день в колониальной монете. Нас называют mangiamarroni*. Живем мы хуже
галерников: нас снедает скука и гложет голод. Меня зовут Антонио Поккини, я
падуанский дворянин, а моя мать происходит из славного рода Кампо Сан-Пьеро.
Мы подали им милостыню, обошли остров и, осмотрев крепость, вернулись
на корабль. Об этом Поккини мы поговорим лет через пятнадцать-шестнадцать.
Ветер дул по-прежнему благоприятный, и через восемь -- десять дней мы
достигли Дарданелл; подоспевшие турецкие лодки переправили нас в
Константинополь. Город этот с расстояния в лье поражает -- нет в мире
зрелища более прекрасного. Великолепный вид его стал причиной падения
Римской империи и начала греческой. Константин Великий, увидав
Константинополь с моря, воскликнул, плененный зрелищем Византии: "Вот
столица мировой империи!" -- и, дабы сбылось собственное пророчество,
покинул Рим и обосновался здесь. Когда б он прочел предсказание Горация либо
поверил в него, ему бы никогда не совершить столь великой глупости. Ведь
поэт написал: Римская империя станет клониться к упадку лишь тогда, когда
один из преемников Августа задумает перенести столицу ее к месту своего
рождения. Троада не так далеко отстоит от Фракии.
В Перу, во дворец Венеции прибыли мы к середине июля. В то время в
огромном этом городе не было чумы -- превеликая редкость. Все мы отменно
устроились, однако сильная жара склонила обоих балио отправиться в
загородный дом, снятый балио Дона, дабы насладиться прохладой. Находился он
в Буюдкаре. Первое, что мне было приказано, -- это не выходить из дому без
ведома балио и без телохранителя-янычара. Я исполнял сей приказ в точности.
В те времена русские еще не усмирили дерзкого турецкого народа. Меня
заверяли, что ныне любой иностранец может идти, куда пожелает, без малейшей
опаски.
Через день по прибытии я велел отвести меня к Осман-баше Караманскому.
Таково было имя графа де Бонваля после его вероотступничества.
Я передал ему свое рекомендательное письмо, и меня проводили в комнату
на первом этаже, обставленную во французском вкусе; я увидал тучного
господина в летах, одетого с ног до головы на французский манер. Поднявшись,
он со смехом спросил, чем может быть полезен в Константинополе для человека,
рекомендованного кардиналом Церкви, которую сам он уже не вправе называть
матерью. Вместо ответа я рассказал ему обо всем, что заставило меня в
душевной скорби просить у кардинала рекомендательного письма в
Константинополь; получив же его, я счел себя обязанным самым аккуратным
образом явиться с ним по назначению. Иными словами, перебил он меня, не будь
у вас письма, вы бы и не подумали прийти сюда, и во мне у вас нет никакой
нужды.
-- Никакой; однако ж я весьма счастлив, что теперь, благодаря письму,
имею честь познакомиться в лице Вашего Превосходительства с человеком, о
котором говорила, говорит и еще долго будет говорить вся Европа.
Порассуждав о том, сколь счастлив молодой человек, который, подобно
мне, без всяких забот, не имея никакого предначертания и твердой цели,
отдается на волю фортуны, презрев страх и надежду, г-н де Бонваль сказал,
что письмо кардинала Аквавивы понуждает его что-нибудь для меня сделать, а
потому он хочет познакомить меня с тремя-четырьмя из своих друзей-турок,
которые того стоят. Он пригласил меня по четвергам у него обедать, обещая
присылать янычара, который оградит меня от наглой черни и покажет все, что
заслуживает внимания.
В письме кардинала значилось, что я писатель; баша поднялся, говоря,
что хочет показать мне свою библиотеку. Я последовал за ним. Через сад мы
прошли в комнату с зарешеченными шкафами -- за проволочными решетками видны
были занавеси, за ними, должно быть, помещались книги.
Но как же смеялся я вместе с толстым башою, когда он открыл запертые на
ключ шкафы, и взору моему предстали не книги, но бутыли, полные вина
множества сортов!
-- Здесь, -- сказал он, -- и библиотека моя, и сераль, ибо я уже стар,
и женщины лишь сократили бы мой век, тогда как доброе вино продлит его либо
уж, во всяком случае, скрасит.
-- Полагаю, Ваше Превосходительство получили дозволение Муфтия?
-- Вы ошибаетесь. Турецкий Папа наделен отнюдь не той же властью, что
ваш: не в его силах разрешать запрещенное Кораном; однако ж это не помеха, и
всякий волен погубить свою душу, если ему нравится. Набожные турки сожалеют
о развратниках, но не преследуют их. Здесь нет Инквизиции. Тот, кто нарушает
заповеди веры, будет, как они полагают, довольно мучиться в иной жизни,
чтобы налагать на него наказания на этом свете. Испросил я -- и получил без
малейших затруднений -- дозволения не подвергаться тому, что вы именуете
обрезанием, хотя собственно обрезанием это назвать нельзя. В моем возрасте
это было бы опасно. Обычно обряд этот соблюдают, однако ж он не входит в
число заповедей.
Я провел у него два часа; он расспрашивал обо многих венецианцах, своих
друзьях, и особенно о г-не Марке-Антонио Дьедо; я отвечал, что все
по-прежнему его любят и сожалеют лишь об отступничестве его; он возразил,
что турком стал таким же, каким прежде был христианином, и Коран знает не
лучше, чем дотоле Евангелие.
-- Без сомнения, -- сказал он, -- я умру с покойной душою и буду в сей
миг много счастливей, чем принц Евгений. Мне надобно было произнести, что
Бог есть Бог, а Магомет есть пророк его. Я это произнес, а думал я так или
нет -- это турок не заботило. Правда, я ношу тюрбан, ибо принужден носить
мундир моего господина.
Он рассказал, что, не имея иного ремесла, кроме военного, решился
поступить на службу к падишаху в чине генерал-лейтенанта, лишь когда понял,
что остался вовсе без средств к жизни. К отъезду моему из Венеции, говорил
он, суп успел уже съесть мою посуду; когда б народ еврейский решился
поставить меня во главе пятидесятитысячного войска, я бы начал осаду
Иерусалима.
Он был красив, разве только чересчур в теле. Вследствие сабельного
удара носил над животом серебряную пластину, дабы поддерживать килу. Его
сослали было в Азию, но ненадолго, ибо, по словам его, интриги в Турции не
столь продолжительны, как в Европе, особенно при Венском дворе. Когда я
откланялся, он сказал, что с тех пор, как сделался турком, ему еще не
доводилось провести двух часов приятнее, нежели в моем обществе, и просил
передать от него поклон обоим балио.
Г-н балио Джованни Дона, близко знававший его в Венеции, поручил мне
передать ему множество приятнейших слов, а кавалер Венье изъявил
неудовольствие, что не может доставить себе наслаждение и познакомиться с
ним лично.
Прошел день после этой первой встречи, и наступил четверг, когда он
обещал прислать за мною янычара. Слово он сдержал. Янычар, явившись в
одиннадцать часов, проводил меня к баше, каковой на сей раз был одет
по-турецки. Гости не замедлили прийти, и все мы, восемь человек, в самом
веселом расположении духа уселись за стол. Обед прошел по-французски:
французскими были и блюда, и церемониал; дворецкий баши был француз, да и
повар тоже честный отступник. Он сразу же представил меня всем, однако
говорить позволил лишь к концу обеда. Говорили только по-итальянски, и
турки, как я приметил, ни разу не произнесли между собою ни единого слова на
своем языке. Слева от каждого стояла бутылка, в которой было, должно быть,
белое вино или мед, не знаю. Я сидел слева от г-на де Бонваля и, как и он
сам, пил великолепное белое бургундское.
Меня расспрашивали о Венеции, но еще больше -- о Риме, отчего разговор
перешел на религию, но не на учение, а на благочиние и литургические обряды.
Один обходительный турок, которого все называли эфенди, ибо прежде он был
министром иностранных дел, сказал, что в Риме у него есть друг, венецианский
посланник, и вознес ему хвалу; вторя ему, я отвечал, что посланник вручил
мне письмо к одному господину, мусульманину, которого также именовал своим
близким другом. Он спросил, как зовут этого господина, и я, забыв имя,
вытащил из кармана бумажник, где лежало письмо. Читая адрес, я произнес его
имя. Он был до крайности польщен; испросив позволения, он прочел письмо,
затем поцеловал подпись и, поднявшись, заключил меня в объятия. Зрелище это
доставило величайшее удовольствие г-ну де Бонвалю и всему обществу. Эфенди,
которого звали Исмаил, пригласил меня вместе с башою Османом на обед и
назначил день.
Однако ж во время этого весьма приятного обеда наибольшее внимание мое
привлек не Исмаил, но другой турок. То был красавец лет шестидесяти на вид;
на благородном лице его явственно читалась мудрость и кротость. Те же черты
представились мне два года спустя, на красивом лице г-на де Брагадина,
венецианского сенатора, о котором я расскажу, когда придет время. С
величайшим вниманием прислушивался он ко всем моим беседам за столом, но сам
не произносил ни слова. Когда человек, которого вы не знаете, но чей облик и
манеры привлекают интерес, находясь в одном с вами обществе, молчит, он
пробуждает сильное любопытство. Выходя из обеденной залы, я спросил г-на де
Бонваля, кто это; тот отвечал, что это богатый и мудрый философ, славный
своею добродетелью, -- чистота нравов его равна лишь приверженности вере. Он
советовал мне поддерживать знакомство с ним, если мне удалось снискать его
расположение.
Я с удовольствием выслушал это суждение и после прогулки в тени, когда
все вошли в гостиную, убранную по местному обычаю, уселся на софе рядом с
Юсуфом Али: именно так звали турка, что привлек мое внимание. Он сразу же
предложил мне свою трубку, но я, вежливо отказавшись, взял ту, которую
поднес мне слуга г-на де Бонваля. Когда находишься в обществе людей курящих,
надобно непременно курить самому либо уходить: иначе волей-неволей
воображаешь, что вдыхаешь дым из чужих ртов, а мысль эта заключает большую
долю истины и вызывает отвращение и протест.
Довольный, что я сел рядом, Юсуф Али поначалу завел со мною разговор,
подобный застольному, но главным образом о причинах, побудивших меня
оставить мирное поприще священнослужителя и обратиться к военной службе. Я
же, стараясь утолить его любопытство и не предстать в глазах его с дурной
стороны, почел своим долгом рассказать вкратце всю историю своей жизни, ибо
полагал необходимым убедить его в том, что вступил на стезю посланника
Божьего не по душевному призванию. Казалось, он был удовлетворен. О
призвании он говорил, как философ-стоик, и я признал его за фаталиста; у
меня достало ловкости не возражать открыто против его взглядов, и замечания
мои ему понравились, ибо он оказался в силах их опровергнуть. Быть может,
потребностью высоко меня ценить он был обязан желанию сделать меня достойным
своим учеником -- ибо не мог же я, девятнадцатилетний и заблудший в ложной
вере, стать его учителем. Целый час он расспрашивал меня о моих воззрениях
и, выслушав мой катехизис, объявил, что я, по его мнению, рожден для
познания истины, так как стремлюсь к ней и не вполне уверен, что сумел ее
достигнуть. Он пригласил меня однажды прийти к нему и назвал дни недели, в
которые я непременно его застану, но предупредил, что прежде чем согласиться
доставить ему это удовольствие, мне следует посоветоваться с башой Османом.
Тогда я отвечал, что уже предуведомлен башою о его нраве; он был очень
польщен. Я обещал в назначенный день отобедать у него, и мы расстались.
Обо всем этом я рассказал г-ну де Бонвалю; весьма довольный, он сказал,
что его янычар будет всякий день во дворце венецианских балио в полном моем
распоряжении.
Я рассказал гг. балио о том, какие свел знакомства в тот день у графа
де Бонваля, и они очень обрадовались. А кавалер Венье посоветовал
поддерживать подобного рода знакомства, ибо в стране этой скука наводит на
чужестранца не меньший страх, нежели чума.
В назначенный день с самого раннего утра отправился я к Юсуфу, но его
уже не было дома. Садовник, предупрежденный хозяином, оказал мне всяческие
знаки внимания и два часа с приятностью занимал меня, показывая все красоты
хозяйского сада и особенно цветы. Садовник этот был неаполитанец, служивший
Юсуфу уже тридцать лет. Поведение его заставило меня предположить в нем
образованность и благородство; однако ж он без обиняков признался, что
никогда не учился грамоте, служил матросом, попал в рабство и столь счастлив
на службе у Юсуфа, что почел бы наказанием, если б тот отпустил его на
свободу. Я избегал спрашивать его о хозяйских делах: любопытство мое было бы
посрамлено сдержанностью этого человека.
Прибыл на лошади Юсуф, и после подобающих случаю приветствий мы
отправились вдвоем обедать в беседку, откуда видно было море и где мы
наслаждались легким ветерком, умерявшим великую жару. Ветерок этот дует
каждый день в один и тот же час и зовется "мистраль". Мы отлично поели, хотя
из приготовленных блюд подан был один кауроман. Пил я воду и превосходный
мед, уверяя хозяина, что он мне больше по вкусу, чем вино. В то время пил я
его весьма редко. Расхваливая мед, я сказал, что мусульмане, преступающие
закон и пьющие вино, недостойны снисхождения, ибо пьют, должно быть,
единственно потому, что оно запрещено; Юсуф заверил, что многие не считают
грехом употреблять вино, полагая его лекарством. Пустил в ход это лекарство,
по его словам, врач самого падишаха, составивший через это целое состояние и
снискавший безраздельное расположение господина, который и вправду все время
болел, но лишь оттого, что постоянно был пьян. Юсуф удивился, когда я
сказал, что у нас пьяницы весьма редки и что порок этот распространен лишь
среди подлого отребья. Он заметил, что не понимает, отчего все остальные
религии не запрещают вина, лишающего человека разума, и я отвечал, что все
религии запрещают неумеренное его употребление и грехом можно считать лишь
неумеренность. Он согласился со мною, что вера его должна была бы воспретить
и опиум, ибо действует он так же, и много сильнее, и возразил, что во всю
свою жизнь ни разу не курил опиума и не пил вина.
После обеда нам принесли трубки и табаку. Набивали трубки мы сами. Я в
то время курил, и с удовольствием, однако имел привычку сплевывать. Юсуф же
не сплевывал; он сказал, что табак я сейчас курю отменный, с коноплиною
добавкой, и что ему жаль той бальзамической его части, которая, должно быть,
содержится в слюне, и я зря не глотаю ее, а попросту выбрасываю. Сплевывать,
заключил он, подобает лишь тогда, когда куришь дурной табак. Согласившись с
его доводами, я отвечал, что трубку и в самом деле можно полагать истинным
удовольствием, лишь когда табак в ней всем хорош.
-- Конечно, -- отозвался он, -- отличный табак необходим, дабы получать
от курения удовольствие; но не он главное, ибо удовольствие от хорошего
табака -- лишь чувственное удовольствие. Истинное наслаждение ничуть не
зависит от органов чувств и воздействует на одну только душу.
-- Не могу вообразить себе, дорогой Юсуф, какими удовольствиями могла
бы наслаждаться душа моя без посредства чувств.
-- Так слушай. Получаешь ли ты удовольствие, набивая трубку?
-- Да.
-- Которому же из чувств отнесешь ты его, если не душе твоей? Пойдем
далее. Ты ощущаешь удовлетворение, отложив ее, лишь когда выкуришь до конца,
не так ли? Ты доволен, когда видишь, что в трубке не осталось ничего, кроме
пепла.
-- Так оно и есть.
-- Вот уже два удовольствия, в которых чувства твои отнюдь не принимают
участия; а теперь, прошу тебя, угадай третье, главное.
-- Главное? Благовоние табака.
-- Отнюдь нет. Это удовольствие обоняния -- оно чувственно.
-- Тогда не знаю.
-- Итак, слушай. Главное удовольствие от курения заключается в самом
созерцании дыма. Ты никогда не сможешь увидеть, как он исходит из трубки; но
ты видишь, как весь он появляется из угла твоего рта, через равные, не
слишком малые промежутки времени. Воистину удовольствие это главное: ведь ты
никогда не увидишь слепого, которому бы нравилось курить. Попробуй сам
закурить ночью в комнате, где нет огня: ты не успеешь зажечь трубку, как уже
отложишь ее.
-- Слова твои -- истинная правда; но прости: я полагаю, что многие из
удовольствий, влекущих мои чувства, предпочтительнее для меня, нежели те,
что влекут к себе одну лишь душу.
-- Сорок лет назад я думал так же, как ты. Спустя сорок лет, если
удастся тебе обрести мудрость, ты станешь думать так же, как я.
Удовольствия, пробуждающие страсти, смущают душу, сын мой, а потому, как ты
понимаешь, не могут с полным правом быть названы удовольствиями.
-- Но мне кажется, что удовольствию достаточно лишь представать
таковым, дабы им быть.
-- Согласен; но когда бы ты дал себе труд и поразмыслил над ними,
испытав их, то не почел бы их чистыми.
-- Быть может, и так; но к чему мне давать себе труд, который послужит
лишь к уменьшению испытанного мною удовольствия?
-- Придет время, и ты станешь получать удовольствие от самого этого
труда.
-- Мне представляется, дорогой отец, что юности ты предпочитаешь
зрелость.
-- Говори смелей -- старость.
-- Ты удивляешь меня. Должен ли я понимать так, что в юности ты был
несчастлив?
-- Нимало. Я всегда был здоров и счастлив, никогда не становился
жертвою страстей; но наблюдение над сверстниками моими стало мне доброй
школой -- я научился понимать людей и обрел путь к счастью. Счастливейший
человек не тот, у кого более всего наслаждений, но тот, кто умеет из всех
наслаждений выбрать великие; великими же, повторяю тебе, могут быть лишь
наслаждения, которые, минуя страсти, умножают покой души.
-- Это те наслаждения, что ты называешь чистыми.
-- Таково зрелище обширного, покрытого травою луга. Зеленый цвет его,
восславленный божественным нашим пророком, поражает мой взор, и в этот миг я
чувствую, как дух мой погружается в блаженный покой -- словно я приближаюсь
к творцу всего сущего. Тот же мир, подобный же покой ощущаю я, сидя на
берегу реки и глядя на стремящийся предо мною поток, не ускользающий никогда
от взора и вечно прозрачный в беге своем. Он представляется мне образом моей
жизни и того покоя, в котором я желаю ей достигнуть, подобно созерцаемой
воде, незримого предела в ее устье.
Так рассуждал этот турок. Мы провели вместе четыре часа. От двух
прежних жен у него осталось двое сыновей и дочь. Старший уже получил свою
долю, жил в Салониках и разбогател торговлей. Младший находился на службе у
султана, в большом серале, и долей его распоряжался опекун. Пятнадцатилетней
дочери, которую он называл Зельми, предстояло после его смерти унаследовать
все имущество. Юсуф дал ей самое лучшее, какого только можно желать,
воспитание, дабы она составила счастье того, кто будет сужен Богом ей в
супруги. Скоро мы еще поговорим об этой девушке. Жены его умерли, и пять лет
назад он женился в третий раз на юной красавице, уроженке Хиоса, однако, по
его словам, из-за старости уже не надеялся иметь от нее ни сына, ни дочери.
Между тем ему минуло всего шестьдесят лет. Прощаясь, я должен был обещать,
что стану бывать у него по меньшей мере один раз в неделю.
За ужином я рассказал гг. балио, как провел день, и они заключили, что
мне отменно повезло, ибо я могу надеяться с приятностью провести три месяца
в стране, где сами они, чужеземные посланники, могут лишь умирать от скуки.
По прошествии трех или четырех дней г-н де Бонваль отвел меня на обед к
Исмаилу, где взору моему предстала картина великой азиатской роскоши; однако
многочисленные гости говорили почти все время по-турецки, и я скучал --
равно как, показалось мне, и г-н де Бонваль. Приметив это, Исмаил, когда мы
уходили, просил меня завтракать у него возможно чаще, уверяя, что я доставлю
ему истинное удовольствие. Я обещал, и дней через десять -- двенадцать
исполнил свое обещание. В своем месте читатель обо всем узнает. Теперь же
мне надобно вернуться к Юсуфу, нрав которого, открывшийся во второй мой
визит, пробудил во мне великое уважение к нему и сильнейшую привязанность.
Обедали мы наедине, как и в прошлый раз, и разговор зашел об изящных
искусствах; я высказал свое суждение об одной из заповедей Корана, лишающей
подданных Оттоманской Порты столь невинного удовольствия, как наслаждение
созданиями живописцев и скульпторов. Он отвечал, что Магомету, как истинному
мудрецу, непременно нужно было удалить от глаз мусульман любые изображения.
-- Вспомни, что все народы, которым великий наш пророк открыл Бога,
были идолопоклонники. Люди слабы: глядя на те же предметы, они с легкостью
могли впасть в прежние заблуждения.
-- Я полагаю, дорогой отец, что никогда ни один народ не поклонялся
изображению, но, напротив, изображенному божеству.
-- Мне тоже хотелось бы так думать; но Бог бесплотен, а значит, следует
удалить из головы черни мысль, что он может быть вещен. Вы, христиане,
единственные верите, будто видите Бога.
-- Воистину так, мы в этом уверены; но не забывай, прошу тебя, что
уверенность эту дарует нам вера.
-- Знаю; но оттого вы не менее идолопоклонники, ибо видимое вам --
всего лишь материя, а уверенность ваша безраздельна -- разве только ты
скажешь, что вера умаляет ее.
-- Господь сохранит меня от таких слов, ибо, напротив, вера ее
укрепляет.
-- У нас, хвала Господу, нет нужды в подобной иллюзии, и ни один
философ в мире не сумеет доказать мне необходимость ее.
-- Вопрос этот, дорогой отец, принадлежит не к философии, но к
богословию, которое много ее выше.
-- Ты рассуждаешь, словно наши богословы, которые, впрочем, отличны от
ваших в том, что употребляют свою науку не для сокрытия истин, нуждающихся в
познании нашем, но для прояснения их.
-- Вообрази, дорогой Юсуф, речь идет о таинстве.
-- Бытие Бога -- уже величайшее таинство, чтобы людям набраться
смелости что-либо к нему прибавить. Бог может быть только прост, и именно
такого Бога возгласил нам пророк. Согласись, нельзя ничего добавить к
сущности его, не нарушив простоты. Мы говорим, что Бог един: вот образ
простоты. Вы говорите, что он един, но в то же время тройствен: определение
противоречивое, абсурдное и нечестивое.
-- Это таинство.
-- Бог или определение? Я говорю об определении, а оно не должно быть
таинством, разум не должен отвергать его. Здравый смысл, дорогой сын, не
может не почитать утверждение, сущность которого абсурдна, нелепостью.
Докажи, что три не больше единицы или хотя бы может ей равняться, и я
немедля перейду в христианство.
-- Религия моя велит мне верить, не рассуждая, дорогой Юсуф, и одна
мысль о том, что силою рассуждений я, может статься, откажусь от веры моего
милого отца, приводит меня в трепет. Сперва я должен убедиться в том, что он
заблуждался. Скажи, могу ли я, почитая его память, быть столь самонадеянным,
чтобы дерзнуть сделаться ему судьею и вознамериться вынести ему приговор?
Увещевание это, я видел, взволновало честного Юсуфа. Он умолк и минуты
через две произнес, что подобный образ мыслей, вне сомнения, делает меня
угодным Богу, а значит, его избранником; но что только Бог и может наставить
меня, если я заблуждаюсь, ибо, сколько ему известно, ни один человек не в
силах отвергнуть высказанное мною чувство. Мы весело поболтали о других
вещах, и к вечеру, получив заверения в бесконечной и чистейшей дружбе, я
удалился.
По дороге домой я размышлял о том, что Юсуф, быть может, прав, говоря о
сущности Бога, ибо поистине сущее всего сущего не может в основе своей быть
ничем иным, как только простейшим из всех существ; однако же вряд ли
возможно, чтобы из-за заблуждения христианской религии я дал себя убедить и
перешел в турецкую веру, у которой может быть весьма справедливое
представление о Боге, но которая смешна мне уже тем, что учением своим
обязана величайшему сумасброду и обманщику. Но Юсуф, казалось мне, и не
намерен был меня обращать.
В третий раз за обедом, когда разговор, по обыкновению, зашел о
религии, я спросил, уверен ли он, что вера его единственно способна
доставить смертному вечное спасение. Он отвечал, что не уверен в
единственности ее, но что уверен в ложности христианства, ибо оно не может
стать всеобщей религией.
-- Отчего же?
-- Оттого, что две трети планеты нашей не знают ни хлеба, ни вина.
Корану же, заметь, можно следовать всюду.
Я не знал, что отвечать, и не стал лукавить. На замечание мое, что Бог
невеществен, а значит, есть дух, он сказал, что нам ведомо лишь то, чем он
не является, но не то, что он есть, а стало быть, мы не можем утверждать,
что он есть дух, ибо по необходимости имеем о нем лишь самое общее
представление.
-- Бог, -- сказал он, -- невеществен: вот все, что нам ведомо, и
большего мы никогда не узнаем.
Я вспомнил, что и Платон говорит о том же, а Юсуф, без сомнения, не
читал Платона.
В тот же день он сказал, что бытие Бога приносит пользу лишь тем, кто в
него верит, а потому безбожники -- несчастнейшие из смертных.
-- Бог, -- говорил он, -- создал человека по подобию своему, дабы из
всех сотворенных им животных одно способно было воздать хвалу бытию его. Не
будь человека, не было бы и свидетеля славы Господней; а потому человек
должен понимать, что первейший его долг -- верша справедливость, славить
Бога и доверяться Провидению. Вспомни, что Бог никогда не оставит того, кто
в невзгодах простирается перед ним и молит о помощи, и покидает в отчаянии и
погибели несчастного, полагающего молитву бесполезной.
-- Однако счастливые атеисты все же существуют.
-- Верно; но, хотя в душах их царит покой, мне представляются они
достойными сожаления, ибо ни на что не надеются после земной жизни и не
признают превосходства своего над животными. К тому же, будучи философами,
они не могут не погрязнуть в невежестве, а коли не размышляют, то не имеют
опоры в невзгодах. Наконец, Бог сотворил человека таким, что он не может
быть счастлив без уверенности в божественной природе своего бытия. Во всяком
сословии неминуемо возникает потребность признать ее -- когда бы не так,
человек никогда бы не признал Бога творцом всего сущего.
-- Но объясни мне, отчего атеизм никогда не являл себя иначе, нежели в
воззрениях какого-либо ученого, и не представилось примера, чтобы он стал
воззрением целого народа?
-- Оттого, что бедный разумеет свои нужды много лучше богатого. Среди
таких, как мы, немало нечестивцев, что насмехаются над верующими, уповающими
во всем на паломничество в Мекку. Несчастные! Им подобает чтить древние
памятники, которые, возбуждая благочестие в правоверных и питая их
религиозное чувство, укрепляют их в невзгодах. Не будь этого утешения,
невежественный народ впал бы в отчаяние и пустился во все тяжкие.
Счастливый вниманием, с которым я слушал его учение, Юсуф с каждым
разом все более предавался своей склонности к наставлению. Я стал приходить
к нему на целый день без приглашения, и оттого дружба наша еще окрепла.
Однажды утром я велел проводить себя к Исмаилу эфенди, дабы, исполняя
данное обещание, позавтракать с ним. Турок встретил и принял меня как нельзя
более достойно, но затем пригласил совершить прогулку в небольшом саду, и
там в беседке явилась ему фантазия, каковая пришлась мне отнюдь не по вкусу;
со смехом я отвечал, что не любитель подобных развлечений, и наконец,
утомившись его ласковой настойчивостью, не вполне учтиво вскочил. Тогда
Исмаил сделал вид, что одобряет мое отвращение, и объявил, что пошутил.
Раскланявшись подобающим образом, я удалился в твердом намерении более к
нему не приходить; однако ж пришел еще раз, и в своем месте мы об этом
поговорим. Я поведал об этом приключении г-ну де Бонвалю, и тот объяснил,
что Исмаил, согласно турецким обычаям, полагал доставить мне знак
величайшего своего расположения, но что я могу не сомневаться -- впредь,
если мне случится бывать у Исмаила, он более не предложит мне ничего
подобного, ибо во всем остальном весьма обходителен и имеет во власти рабов
совершенной красоты. Он сказал, что учтивость велит мне не прекращать своих
визитов.
По прошествии пяти или шести недель с начала нашей дружбы Юсуф спросил,
женат ли я, и, получив отрицательный ответ, завел разговор о целомудрии,
которое, как он полагал, должно считаться добродетелью, лишь когда влечет за
собою воздержание; однако ж оно не может быть угодно Богу и, должно быть,
противно ему, ибо нарушает первейшую заповедь, данную творцом человеку.
-- Хотел бы я понять, -- продолжал он, -- что такое целомудрие для
ваших рыцарей Мальтийского ордена. Они дают обет целомудрия; это не
означает, что они станут вовсе воздерживаться от плотского греха, ибо, когда
б он воистину считался грехом, всякий христианин отказался бы от него при
крещении. Значит, обет заключается единственно в безбрачии. Значит,
целомудрие может быть нарушено лишь в браке, а брак, замечу, -- одно из
ваших таинств. Значит, господа эти обещают не что иное, как то, что никогда
не совершат плотского греха в согласии с законом, указанным Богом, но вольны
совершать его незаконно, сколько пожелают -- настолько, что могут признавать
своими сыновьями детей, появившихся вследствие этого двойного преступления.
Детей этих они именуют побочными, или "естественными", -- словно те, что
рождены в брачном союзе, осененном таинством, не естественны! Итак, обет
целомудрия не может быть угоден ни Богу, ни людям, ни тем, кто его блюдет.
Он спросил, женат ли я. Я отвечал, что не женат и надеюсь никогда не
оказаться принужденным заключить сей союз.
-- Как! -- воскликнул он. -- Должен ли я полагать, что в тебе есть
изъян, либо что ты жаждешь обречь себя на вечные муки, -- если, конечно, не
скажешь, что христианин ты лишь с виду?
-- Во мне нет изъяна, и я христианин. Скажу тебе больше: я люблю
прекрасный пол и надеюсь наслаждаться его расположением.
-- Значит, согласно твоей вере, ты будешь навеки проклят.
-- Уверен, что нет, ибо в грехах своих мы исповедуемся священникам, и
они дают нам отпущение.
-- Знаю; но, согласись, нелепо полагать, будто Бог простит тебе
проступок, который ты, возможно, и не совершил бы, не будучи уверен, что на
исповеди он простится. Бог прощает лишь раскаявшихся.
-- Вне всякого сомнения: исповедь предполагает раскаяние. Без него
отпущение не имеет силы.
-- И мастурбация также считается у вас грехом.
-- Даже большим, нежели незаконное соитие.
-- Знаю, и всегда этому удивлялся: ведь глуп тот законник, что создает
неисполнимый закон. Мужчина, если он здоров и у него нет женщины, непременно
должен мастурбировать, когда повелительная природа заставит его ощутить в
том потребность. Тот, кто из страха запятнать свою душу нашел бы в себе силы
воздержаться, мог бы смертельно заболеть.
-- У нас полагают обратное. Считается, что подобным путем молодые люди
вредят темпераменту и сокращают себе жизнь. Во многих общинах за ними следят
всякую минуту, не позволяя совершить над собою это преступление.
-- Эти надзиратели ваши -- глупцы, а те, кто им платит -- безмозглы,
ибо самый запрет обязательно усиливает желание нарушить столь тиранический и
противный природе закон.
-- Все же мне кажется, что, излишне предаваясь подобному распутству,
изнуряющему и лишающему силы, можно повредить здоровью.
-- Согласен; но излишества не будет, коли не вызывать его нарочно -- а
те, кто запрещает этим заниматься, как раз его нарочно и вызывают. Не
понимаю, отчего у вас не стесняют в этом девочек, но почитают за благо
стеснять мальчиков.
-- Для девочек здесь нет большой опасности, ибо они могут потерять лишь
весьма малое количество вещества, которое к тому же происходит из иного
источника, нежели зародыш жизни у мужчины.
-- Не имею понятия; однако есть у нас доктора, полагающие, что
бледность у девиц происходит именно от этого.
После этого и многих иных разговоров, в продолжение которых Юсуф Али,
даже и не соглашаясь со мною, находил, что рассуждаю я весьма разумно, он
удивил меня предложением, высказанным если не в тех же словах, во всяком
случае, весьма сходным образом:
-- У меня двое сыновей и дочь. О сыновьях я более не забочусь, они
получили уже положенную им часть от того, чем я владею; что же до дочери
моей, то, когда я умру, ей перейдет все мое состояние, а пока я жив, в моей
власти осчастливить того, кто возьмет ее в жены. Пять лет назад я женился на
молодой, но она не принесла мне ребенка и, уверен, уже не принесет, ибо я
стар. Дочери моей, которой дал я имя Зельми, пятнадцать лет, она красива, с
карими глазами и каштановыми волосами, как ее покойная мать, высока, хорошо
сложена, ласкового нрава, и воспитал я ее так, что она достойна завладеть
сердцем самого султана. Она знает по-гречески и по-итальянски, поет,
аккомпанируя себе на арфе, рисует, вышивает и всегда весела. Ни один мужчина
в мире не может похвалиться, что видел ее лицо, меня же любит она так, что
во всем полагается на мою волю. Девушка эта -- сокровище, и я вручу его
тебе, если ты согласишься отправиться на год в Андринополь, к одному моему
родственнику, дабы он научил тебя нашему языку, вере и обычаям. Через год ты
вернешься и, как только примешь мусульманство, дочь моя станет твоей женой,
у тебя будет дом, покорные рабы и рента, чтобы ни в чем не знать нужды. Вот
и все. Я не хочу, чтобы ты отвечал мне ни теперь, ни завтра, ни в любой
другой назначенный срок. Ты дашь ответ, когда Гений твой велит ответить и
принять мой дар; если же ты не примешь его, то незачем в другой раз и
говорить об этом. Не советую об этом деле и размышлять, ибо я заронил семя в
твою душу, и отныне ты более не волен ни противиться своему предназначению,
ни принимать его. Не торопись, не мешкай, не тревожься, и ты лишь исполнишь
волю Бога и непреложный приговор своей судьбы. Такому, каким я узнал тебя,
тебе недостает для счастья лишь общества Зельми. Провижу, ты станешь одним
из столпов Оттоманской империи.
Сказав эту краткую речь, Юсуф прижал меня к груди и удалился, дабы я
наверное не смог дать ему ответа. Я возвратился к себе, предаваясь столь
глубоким раздумьям над предложением Юсуфа, что даже не заметил пройденного
пути. Оба балио, равно как день спустя и г-н де Бонваль, приметили мою
задумчивость и спросили о причине ее, но я осмотрительно промолчал. Я
полагал, что сказанное Юсуфом более чем верно. Предмет был столь важным, что
мне не подобало не только никому говорить о нем, но и думать до той минуты,
пока дух мой не обретет покоя и уверенности, что никакому дуновению не
нарушить того равновесия, в каком я должен был принять решение. Все страсти
мои, предубеждения, предрассудки и даже известный личный интерес должны были
умолкнуть. Назавтра, проснувшись, я позволил себе чуть поразмыслить и понял,
что, думая, могу помешать самому себе принять решение и что если и должен
решиться, то лишь вследствие того, что нимало не думал. В таких случаях
стоики говорили sequere Deum*. Четыре дня я не бывал у Юсуфа, и когда на
пятый явился, оба мы очень обрадовались; нам и в голову не пришло сказать
хоть слово о предмете, о котором, однако, по необходимости не могли оба не
думать. Так прошло две недели; но молчание наше происходило не из скрытности
и не из чего-либо, как только из дружбы и уважения, какое мы питали друг к
другу, а потому он, заведя речь о своем предложении, сказал, что, как ему
представляется, я обратился к какому-либо мудрецу, дабы вооружиться добрым
советом. Я заверил его в обратном, говоря, что в столь важном деле не должен
следовать ничьему совету.
-- Я положился на Бога, всецело доверился ему и уверен, что сделаю
правильный выбор; либо я решусь стать твоим сыном, либо останусь тем, кто я
есть. Пока же мысль об этом посещает душу мою утром и вечером, в минуты,
когда, наедине со мною, пребывает она в величайшем спокойствии. Когда
решимость посетит меня, лишь тебе, патераму *, дам я знать, и с той минуты
стану повиноваться тебе, как отцу.
Объяснение это исторгло из глаз его слезы. Левую руку он возложил мне
на голову, указательный и средний пальцы правой -- мне на лоб и велел
поступать так же и впредь в уверенности, что не ошибусь в своем выборе. Я
отвечал, что, может статься, дочери его Зельми я не понравлюсь.
-- Моя дочь любит тебя, -- возразил он, -- всякий раз, как мы обедаем
вместе, она, пребывая в обществе моей жены и своей воспитательницы, видит
тебя и слушает весьма охотно.
-- Но она не знает, что ты назначил ее мне в супруги.
-- Она знает, что я стремлюсь обратить тебя, дабы соединить ее судьбу с
твоею.
-- Я рад, что тебе не дозволено показать мне ее: она могла бы меня
ослепить, и тогда, движимый страстью, я уже не мог бы надеяться принять
решение в чистоте души.
Слыша такие мои рассуждения, Юсуф радовался необычайно; я же отнюдь не
лицемерил и говорил от чистого сердца. Одна мысль о том, чтобы увидеть
Зельми, приводила меня в трепет. Я твердо знал, что, влюбившись в нее, без
колебаний стану турком, тогда как, будучи равнодушен, никогда, это я знал
столь же твердо, не решусь на подобный шаг, каковой впридачу не только не
представлялся мне привлекательным, но, напротив, являл картину весьма
неприятную в отношении как настоящей, так и будущей моей жизни. Ради
богатств, равные которым я, положившись на милость судьбы, мог надеяться
обрести во всяком месте Европы и без постыдной перемены веры, мне, как я
полагал, не подобало равнодушно сносить презрение тех, кто меня знал и к
чьему уважению я стремился. Мне невозможно было отрешиться от прекрасной
надежды, что я стану знаменит среди просвещенных народов, прославившись хотя
в искусствах, хотя в изящной словесности либо на любом ином поприще; мне
нестерпима была мысль о том, что сверстники мои пожнут славу, быть может,
уготованную мне, останься я по-прежнему с ними. Мне представлялось, и
справедливо, что надеть тюрбан -- участь, подобающая лишь людям отчаявшимся,
а я к их числу не принадлежал. Но особенное негодование мое вызывала мысль,
что я должен буду отправиться на год в Андринополь, дабы научиться
варварскому наречию, которое нимало меня не привлекало и которому по этой
причине я едва ли мог выучиться в совершенстве. Мне нелегко было, одолев
тщеславие, лишиться репутации человека красноречивого, которую я снискал
повсюду, где побывал. К тому же прелестная Зельми, может статься, отнюдь не
показалась бы мне таковой, и уже из одного этого я сделался бы несчастлив:
Юсуф мог прожить на свете еще лет двадцать, я же чувствовал, что, перестав
оказывать должное внимание его дочери, из почтения и благодарности к доброму
старику никогда не сумел бы набраться смелости и смертельно его оскорбить.
Таковы были мысли мои; Юсуф о них не догадывался, и открывать ему их не было
никакой нужды.
Спустя несколько дней на обеде у дорогого моего баши Османа я встретил
Исмаила эфенди. Он выказывал мне самое дружеское расположение, я отвечал тем
же и поддался на упреки его, что не пришел в другой раз к нему на завтрак;
однако ж, отправляясь в этот другой раз к нему на обед, я почел нужным идти
вместе с г-ном де Бонвалем. В назначенный день я пришел и после обеда
наслаждался прелестным зрелищем: рабы-неаполитанцы обоего пола представили
забавную пантомиму и танцевали калабрийские танцы. Г-н де Бонваль завел речь
о венецианском танце, именуемом фурланою, Исмаил обнаружил любопытство, и я
отвечал, что смогу показать его, однако ж мне надобна танцовщица из моего
отечества и скрипач, который бы знал мелодию. Взяв скрипку, я сыграл Исмаилу
мелодию; но даже если б танцовщица и была найдена, мне невозможно было в
одно время играть и танцевать. Тогда Исмаил поднялся и отвел в сторону
одного из евнухов; тот удалился и, вернувшись через три-четыре минуты,
сказал ему что-то на ухо. Исмаил объявил, что танцовщица уже найдена, и я
отвечал, что найду и скрипача, если ему угодно будет послать кого-нибудь с
запискою в Венецианский дворец. Все сделано было весьма скоро. Я написал
записку, он отослал ее, и через полчаса явился со своею скрипкой слуга балио
Дона. Минутою позже отворилась дверь в углу залы -- и вот является из нее
красавица с лицом, скрытым черной бархатною маской овальной формы, из тех,
что в Венеции именуют мореттой. Все общество пришло в удивление и восторг,
ибо нельзя было представить предмета более приманчивого, нежели эта маска,
как стройностью стана, так и изысканностью манер. Богиня встает в позицию, я
с нею, и мы танцуем шесть фурлан кряду. Нет на родине танца стремительней:
но я задыхаюсь, а красавица, держась прямо и недвижно, не выказывает ни
малейшей усталости и явно бросает мне вызов. На поворотах, как нельзя более
утомительных, она, казалось, парила над землею. Я был изумлен донельзя: и в
самой Венеции не случалось мне видеть, чтобы так хорошо танцевали. Отдохнув
немного и несколько стыдясь своей слабости, я снова приблизился к ней и
сказал: „Ancora sei, e poi basta, se non volete vedermi a morire" *.
Она, быть может, отвечала бы мне, если б могла -- но в подобного рода маске
невозможно произнести ни слова; пожатие руки, незаметное для всех, сумело
заменить красноречие. Мы станцевали еще шесть фурлан, евнух открыл ту же
дверь, и она исчезла.
Исмаил рассыпался в благодарностях, однако ж это я должен был
благодарить его -- за единственное истинное удовольствие, что получил в
Константинополе. Я спросил, венецианка ли эта дама, но он отвечал лишь
лукавой улыбкой. Под вечер все мы удалились.
-- Этот славный человек поплатился сегодня за свою роскошь, -- сказал
мне г-н Бонваль, -- и, уверен, уже раскаивается, что позволил своей
красавице рабыне с вами танцевать. По здешнему предрассудку, поступок этот
пятнает его славу, и я советую вам остерегаться: вы наверное понравились
этой девушке, стало быть, она задумает вовлечь вас в какую-нибудь интригу.
Будьте осмотрительны -- это всегда опасно, принимая в соображение турецкие
нравы.
Я обещал не втягиваться ни в какую интригу, но слова своего не сдержал.
Спустя три-четыре дня встретилась мне на улице старуха рабыня и
предложила шитый золотом кисет для табаку, запросив за него пиастр; взяв по
ее настоянию кисет в руки, я почувствовал внутри письмо; она же, я видел,
старалась не попасть на глаза шагавшему позади меня янычару. Я заплатил, она
удалилась, а я отправился своей дорогой, к Юсуфу, и, не застав его дома,
пошел гулять в сад. Письмо было запечатано, адрес не надписан, а значит,
рабыня могла ошибиться; любопытство мое еще усилилось. Письмо написано было
довольно правильно по-итальянски, вот перевод его: "Если вам любопытно
увидать ту, что танцевала с вами фурлану, приходите под вечер на прогулку в
сад, что за прудом, и сведите знакомство со старой служанкой садовника,
спросив у нее лимонаду. Быть может, вам случится увидеть ее без всякой
опасности, даже если по случайности встретится вам Исмаил; она венецианка.
Не говорите, однако, никому ни слова об этом приглашении, это важно".
Не таков я дурак, дорогая соотечественница, вскричал я в восхищении,
словно она уже была передо мною, и сунул письмо в карман. Но тут выходит из
боскета красивая старая женщина и, подойдя ко мне, спрашивает, что мне
угодно и как я заметил ее. Я отвечаю со смехом, что говорил сам с собою, не
думая быть услышанным. Она, не таясь, сказала, что рада говорить со мною,
что сама она римлянка, воспитала Зельми и выучила ее петь и играть на арфе.
Похвалив красоту и милый нрав своей ученицы, она заверила, что, увидав се, я
бы непременно влюбился; однако ж, к досаде ее, это не дозволено.
-- Она видит нас теперь из-за вот этого зеленого жалюзи; мы любим вас с
тех самых пор, как Юсуф сказал, что вы, быть может, станете супругом Зельми
сразу по возвращении из Андринополя.
Спросив, могу ли я рассказать Юсуфу о признании ее, и получив
отрицательный ответ, я тотчас понял, что, попроси я настойчивей, она
решилась бы доставить мне удовольствие и показала свою прелестную ученицу.
Для меня нестерпима была даже мысль о том, чтобы поступком своим огорчить
дорогого мне хозяина, но всего более боялся я вступать в лабиринт, где с
легкостью мог бы пропасть. Тюрбан, казалось, видневшийся мне издалека,
приводил меня в ужас.
Подошел Юсуф и, увидев, что я беседую с этой римлянкой, как мне
почудилось, не рассердился. Он поздравил меня, сказав, что я, должно быть,
получил немалое удовольствие, танцуя с одной из красавиц, сокрытых в гареме
сладострастника Исмаила.
-- Это, стало быть, большая новость, о ней говорят?
-- Такое нечасто случается, ведь в народе властвует предрассудок,
запрещающий являть завистливым взорам красавиц, которыми мы обладаем; однако
в своем доме всякий волен поступать, как пожелает. К тому же Исмаил человек
весьма обходительный и умный.
-- Знает ли кто-нибудь даму, с которой я танцевал?
-- О, не думаю! Всем известно, что у Исмаила их полдюжины, и все очень
хороши, а эта, помимо прочего, была в маске.
Как обычно, мы самым веселым образом провели день; выйдя из его дома, я
велел проводить себя к Исмаилу, который жил в той же стороне.
Здесь меня знали и впустили в сад. Я направился было к месту,
указанному в записке, но тут меня заметил евнух и, приблизившись, сказал,
что Исмаила нет дома, однако для него станет большой радостью узнать, что я
прогуливался в его владениях, Я сказал, что выпил бы охотно стакан лимонаду,
и он отвел меня к беседке, в которой сидела старая рабыня. Евнух велел
подать мне отменного питья и не позволил дать старухе серебряную монету.
После мы гуляли у пруда, но евнух сказал, что нам следует вернуться, и
указал на трех дам, которых приличия предписывали избегать. Я благодарил
его, просив передать от меня поклон Исмаилу, и затем вернулся к себе,
довольный прогулкой и в надежде впредь быть счастливее.
Не далее нежели на следующий день получил я от Исмаила записку с
приглашением назавтра вечером отправиться с ним ловить на крючок рыбу; ловля
наша при лунном свете должна была продолжаться далеко за полночь. Надо ли
говорить, что я надеялся увидеть желания свои исполненными! Я вообразил, что
Исмаилу ничего не стоит свести меня с венецианкой; уверенность, что он будет
третьим, не отвращала меня. Я испросил у кавалера Венье дозволения ночевать
вне стен дворца, и он согласился, хоть и не без труда, ибо опасался, не
приключилось бы какой неприятности из-за моего волокитства. Я мог бы
успокоить его, обо всем рассказав, но мне представлялось, что здесь подобает
хранить молчание.
Итак, в назначенный час я был у турка, встретившего меня самыми
сердечными изъявлениями дружбы. К удивлению моему, в лодке мы оказались с
ним вдвоем, кроме двух гребцов и рулевого. Мы поймали нескольких рыб и
отправились есть их, зажаренных и приправленных маслом, в беседку; луна
сияла, и ночь казалась ослепительней дня. Зная пристрастия его, я был не
столь весел, как обыкновенно; хотя и успокаивал меня г-н де Бонваль, однако
же я боялся, как бы не явилась Исмаилу прихоть выказать мне свою дружбу тем
же способом, каким он пытался это сделать три недели назад и какой отнюдь не
пришелся мне по нраву. Прогулка вдвоем была мне подозрительна и не казалась
естественной. Я не мог унять беспокойства. Но вот какова оказалась развязка.
-- Тише, -- сказал он вдруг. -- Я слышу некий шум; как я могу судить,
сейчас мы позабавимся.
С этими словами он отослал своих людей и, взяв меня за руку, произнес:
-- Идем спрячемся в одну беседку -- ключ от нее, по счастью, у меня в
кармане; но осторожней, шуметь нельзя. Одним из окон беседка эта выходит на
пруд, куда, полагаю, отправились теперь купаться две-три моих девицы. Мы их
увидим, они же и мысли не могут допустить, что за ними смотрят: нам
предстоит насладиться чудеснейшим зрелищем. Они знают, что никому, кроме
меня, не попасть в это место.
Сказав так, он отпирает беседку, по-прежнему держа меня за руку, и вот
мы в полной темноте. Перед нами во всю ширь простирается освещенный луною
пруд, каковой, будучи в тени, был бы для нас невидим; и прямо перед нашим
взором видим трех обнаженных девушек, которые то плавают, то выходят из воды
по мраморным ступеням и, стоя либо сидя на них, вытираются, являя прелести
свои во всех положениях. Обольстительное зрелище это тотчас же воспламенило
меня, и Исмаил, обмирая от радости, убедил меня не стесняться, но, напротив,
поощрял отдаться действию, какое сей сладостный вид оказал на мою душу, и
сам подал мне в том пример. Я, как и он, принужден был довольствоваться
находящимся подле предметом, дабы погасить пламень, разжигаемый тремя
сиренами, каковых наблюдали мы попеременно в воде и на берегу; не глядя
вовсе на наше окно, они, казалось, заводят сладострастные свои игры
единственно для того, чтобы зрители, пристально за ними следящие, воспылали
страстью. Мне хотелось думать, что так оно и было: оттого получал я только
более удовольствия; Исмаил же, принужденный, находясь рядом, заменить собою
дальний предмет, до которого не мог я достигнуть, торжествовал победу. В
свой черед и он воздал мне по заслугам, и я стерпел. Воспротивившись, я
поступил бы несправедливо и к тому же отплатил бы ему неблагодарностью, а к
этому я не способен от природы. Во всю свою жизнь не случалось мне впадать в
подобное безрассудство и так терять голову. Не зная, которая из трех нимф
была моя венецианка, я обнаруживал черты ее в каждой по очереди и не щадил
Исмаила, который, по видимости, успокоился. Достойный этот человек
приятнейшим образом изобличил меня во лжи и вкусил от самой сладостной
мести, но, дабы получить с меня долг, ему пришлось платить самому. Оставляю
читателю заботу сосчитать, кто из нас остался в проигрыше; но, думается мне,
чаша весов должна склониться в сторону Исмаила, ибо он понес все расходы.
Что до меня, то я более у него не бывал и о приключении своем никому не
рассказывал. Три сирены удалились, оргия кончилась, и мы, не зная, что
сказать друг другу, лишь посмеялись над нею. Угостившись отменными вареньями
разных сортов и выпив несколько чашек кофе, мы расстались. Единственный раз
испытал я в Константинополе удовольствие подобного рода -- и воображение
участвовало в нем более, нежели реальность.
Несколькими днями позже я с раннего утра явился к Юсуфу; накрапывавший
дождик не дал мне прогуляться в саду, и я направился в обеденную залу, где
никогда не встречалось мне ни души. Вдруг при моем появлении поднимается с
места очаровательная женская фигура и быстро набрасывает на лицо, опустивши
со лба, плотную вуаль. Рабыня, что сидела у окна спиною к нам и вышивала на
пяльцах, не двигается со стула. Извинившись, я показываю намерение
удалиться, но женщина на чистом итальянском языке велит мне остаться и
ангельским голосом произносит, что Юсуф, уходя, наказал ей занимать меня
беседой. Указав на подушку, покоившуюся на других двух, побольше, она
приглашает меня сесть; я повинуюсь, и она усаживается, скрестив ноги, на
подушку прямо напротив меня. Я решил, что вижу перед собою Зельми и что
Юсуфу вздумалось мне доказать, что он не трусливей Исмаила. Удивившись этому
его поступку, которым нарушал он собственные свои правила и рисковал,
пробудив во мне любовь, замутить согласие мое с его планами, я, однако,
полагал, что бояться мне нечего, ибо не мог сделать решительного шага, не
увидав прежде ее лица.
-- Полагаю, тебе неизвестно, кто я, -- сказала маска.
-- Не имею понятия.
-- Уже пять лет, как я супруга твоего друга, а родилась на Хиосе. Когда
он взял меня в жены, мне было тринадцать лет.
Пораженный своевольством Юсуфа, дерзнувшего позволить мне вести беседы
с его женой, я почувствовал себя непринужденнее и подумал было попытать
счастья; но мне надобно было увидеть ее лицо. Когда видишь одно лишь
прекрасное, скрытое одеждами тело, но не видишь головы, родятся только те
желания, что нетрудно утолить; огонь, возжигаемый им, подобен костру из
соломы. Предо мною был прекрасный, изящный идол, но я не видел души его, ибо
глаза таились за газовым покрывалом. Я видел обнаженные руки ее,
ослепительной белизны и формы, и кисти, подобные Альцининым, dove ne nodo
appar ne vena eccede
*; я воображал себе все остальное, ту нежную
поверхность форм, какую единственно способны были скрыть мягкие складки
муслина. Все это наверное было прекрасно, но мне хотелось прочесть в глазах
ее душу, оживлявшую все, что мне угодно было себе представить. Восточные
одежды являют жадному взору все, и более, ничего не скрывая, но, словно
прекрасная глазурь на вазе саксонского фарфора, мешают на ощупь распознать,
каковы краски цветов и фигур. Женщина эта одета была не как султанша, но
наподобие хиосской Арканы: юбки открывали взгляду моему ее ноги до половины
икры, и форму ляжек, и очертания высоких бедер, которые, сужаясь,
превращались в восхитительно тонкую талию, стянутую широким синим кушаком с
шитым серебром арабесками. Мне открывалась высокая грудь, и медленное,
зачастую прерывистое волнение волшебного этого холмика показывало, что он
живой. Меж небольших грудей пролегал узкий, округлый желобок: мне чудилось,
что молочный этот ручеек назначен для того, чтобы я, впившись в него губами,
утолил свою жажду.
Вне себя от восхищения, я движением почти непроизвольным протянул руку
и, дерзкий, уже готов был откинуть ее вуаль, когда бы, выпрямившись во весь
рост, она не оттолкнула меня и голосом столь же величественным, как и поза,
не стала упрекать за дерзостное вероломство.
-- Разве достоин ты дружбы Юсуфа, -- говорила она, -- ты, оскорбляющий
супругу его и законы гостеприимства?
-- Сударыня, вы должны простить меня: у нас на родине самый низкий из
мужчин может взирать на лицо королевы.
-- Но не срывать вуаль, коли случится ей надеть ее. Юсуф отомстит за
меня.
Услыхав угрозу эту, я решил, что погиб, бросился к ногам ее и молил
так, что она успокоилась, велела мне сесть обратно и уселась сама; она
скрестила ноги, и на миг в беспорядочных складках юбки мелькнули мне
прелести, зрелище которых, продлись оно минутою дольше, вконец лишило бы
меня рассудка. Тут я осознал свою ошибку и раскаялся -- но было поздно.
-- Ты весь пылаешь, -- произнесла она.
-- Как же мне не пылать, -- отвечал я, -- когда ты меня сжигаешь.
Умудренный опытом, забыл я думать о лице ее и совсем было завладел ее
рукою, как она сказала: "Вот и Юсуф". Он входит, мы поднимаемся, он
благословляет меня, я благодарю, рабыня-вышивальщица удаляется, он изъясняет
признательность жене, составившей мне добрую компанию, и тут же подает руку,
дабы препроводить ее в женские покои. В дверях она поднимает покрывало и,
целуя супруга, как бы ненароком показывается мне в профиль. Я провожал ее
взором до последней комнаты. Вернувшись, Юсуф со смехом сказал, что супруга
его пожелала с нами обедать.
-- Я думал, что передо мной Зельми, -- сказал я.
-- Это было бы слишком противно нашим обычаям и нравам. Теперешний мой
поступок -- безделица; но не могу даже и представить, чтобы честный человек
отважился усадить собственную дочь напротив чужестранца.
-- Полагаю, твоя жена красива. Она красивее Зельми?
-- Красота дочери моей весела, в ней запечатлелась нежность. Красота
Софии отмечена гордостью. Она будет счастлива, когда я умру. Тот, кто
возьмет ее в жены, найдет ее девственной.
Рассказывая о приключении моем г-ну де Бонвалю, я преувеличил
опасность, которой подвергался, когда хотел откинуть покрывало.
-- Вовсе нет, -- возразил тот. -- Никакой опасности вы не подвергались;
гречанка эта, решив посмеяться над вами, попросту разыграла трагикомическую
сцену. Поверьте, она гневалась, что оказалась наедине с новичком. Вы
разыграли с нею фарс на французский манер, а должны были действовать
по-мужски. Что за нужда пришла вам глазеть на ее нос? Надо было добиваться
главного. Будь я моложе, я, может статься, сумел бы отомстить за нее и
наказать моего друга Юсуфа. Глядя на вас, она составила нелестное понятие об
итальянцах. У самой скромной из турчанок стыд не простирается далее лица:
стоит закрыть его, и она уже уверена, что краснеть не с чего. Уверен, эта
Юсуфова жена закрывает лицо всякий раз, как ему приходит охота с ней
побаловаться.
-- Она девственна.
-- Весьма сомнительно, я знаю хиосских женщин; они, однако, чрезвычайно
искусно и без труда изображают невинность.
В другой раз Юсуф уже не догадался оказать мне подобную любезность.
Спустя несколько дней мы повстречались с ним в лавке одного армянина; когда
он вошел, я как раз присматривался к разным товарам, но, сочтя цену слишком
высокой, решился уже ничего не покупать. Юсуф, взглянув на товары,
представлявшиеся мне дорогими, похвалил мой вкус, но сказал, что цена отнюдь
не высока, и, купив все это, удалился. Назавтра он с раннего утра отослал
все мне в подарок; однако, чтобы не мог я отказаться, написал чудесное
письмо, утверждая, что по прибытии на Корфу я узнаю, кому должен передать
присланное. То были дамасские ткани с золотым и серебряным глянцем, кошели,
бумажники, пояса, перевязи, носовые платки и трубки -- все вместе обошлось в
четыре или пять сотен пиастров. Я стал благодарить его, и он сознался, что
сделал мне подарок.
Накануне отъезда прощался я с честным стариком и увидал на глазах его
слезы; и сам плакал в ответ. Он сказал, что, отказавшись принять его дар, я
снискал такое его уважение, что, как он чувствует, оно не могло бы стать
глубже, когда б я даже этот дар принял. Взойдя на корабль вместе с г-ном
балио Джованни Дона, я обнаружил подаренный Юсуфом ларь. В нем заключалось
две сотни фунтов кофе мока, сто ливров коноплиного табаку в листьях и еще
два больших сосуда, полных один табаку "запанди", а другой табаку
камуссадов. Сверх того -- ясминный кальян с золотою филигранью, который
продал я на Корфу за сто цехинов. Я не мог иначе изъяснить мою
благодарность, нежели написав ему письмо с Корфу, где, продав его подарки,
обрел целое состояние.
Исмаил снабдил меня письмом к кавалеру да Лецце, которое я потерял, и
бочкою меду, которую я также продал, а г-н де Бонваль -- письмом к кардиналу
Аквавиве, каковое я переслал в Рим, вложив в свое собственное, где описал
кардиналу свое путешествие; его высокопреосвященство, однако, ответом меня
не удостоил. Еще г-н де Бонваль дал мне дюжину бутылок мальвазии из Рагузы и
другую дюжину -- настоящего вина со Скополо: оно большая редкость. На Корфу
я поднес его в подарок с немалой пользой для себя, как мы увидим в своем
месте.
Единственным чужеземным посланником, с которым я нередко встречался в
Константинополе, был милорд Кит, маршал Шотландский, представлявший там
прусского короля. Ко мне он выказывал исключительное благорасположение;
знакомство это сослужило мне службу в Париже, шесть лет спустя. Мы еще
поговорим о нем.
Мы пустились в путь в начале сентября на том же военном корабле, на
каком приплыли. В две недели прибыли мы на Корфу. Г-н балио не пожелал сойти
на берег. С собою он вез восьмерку превосходных турецких лошадей; двух из
них я видел живыми в Гориции еще в 1773 году.
Едва успев сойти на берег с невеликой своей поклажей и довольно скверно
устроиться, я отправился представляться г-ну Андреа Дольфину,
генералу-проведитору, каковой, как и прежде, заверил, что после первого же
смотра произведет меня в лейтенанты. Выйдя от генерала, направился я к г-ну
Кампорезе, моему капитану; штабные офицеры моего полка все были в отлучке.
Третий свой визит нанес я г-ну Д. Р., командующему галеасами -- к нему
рекомендовал меня г-н Дольфин, с которым вместе мы прибыли на Корфу. Он
немедля спросил, не желаю ли я вступить к нему на службу в адъютантском
чине, и я, ни минуты не раздумывая, отвечал, что большего счастья мне и не
надобно и что он во всякое время может рассчитывать на полное мое
повиновение и готовность исполнять его приказы. Он сразу же велел проводить
меня в отведенную мне комнату, и уже назавтра я у него расположился. Капитан
пожаловал меня французским солдатом, который прежде был цирюльником, -- к
большому моему удовольствию, ибо мне надобно было привыкать к французскому
наречию. Солдат этот, пикардийский крестьянин, был повеса, пьяница и
распутник и едва умел писать; но это меня не тревожило: довольно и того, что
он умел говорить. Дуралей знал великое множество уличных песенок и забавных
историй и всех ими веселил.
В четыре-пять дней, продав все полученные в Константинополе дары, я
выручил почти пятьсот цехинов. Себе я оставил одно лишь вино. Вернув из лап
жидов все то, что, проигравши, заложил перед отъездом в Константинополь, и
все продав, я твердо решился не играть более как простофиля, но доставить
себе все преимущества, какие разумный и смышленый молодой человек может
извлечь для себя, не опасаясь прослыть жуликом. Но сейчас должно мне описать
читателю Корфу и дать ему понятие о тамошней жизни. О местных
примечательностях рассказывать не стану: всякий может познакомиться с ними
сам.
В то время верховная власть на Корфу принадлежала генералу-проведитору,
жившему там в ослепительной роскоши. Им был г-н Дольфин, мужчина лет
семидесяти, суровый упрямец и невежда; потеряв интерес к женщинам, он,
однако, любил, чтобы они во всем ему угождали. Всякий вечер собиралось у
него общество, и ужины он задавал на двадцать четыре персоны.
Кроме него, было на Корфу трое высших офицеров гребного, иначе говоря,
галерного флота и трое других, линейного флота -- так называют парусные
корабли. Гребной флот важней парусного. На каждой галере был свой капитан,
именуемый sopracomito, всего их было десять; на каждом паруснике также
имелся командир, и их тоже было десять, включая трех высших офицеров. Все
командиры эти были венецианские дворяне. Еще десять благородных венецианцев
от двадцати до двадцати пяти лет проходили на кораблях службу и изучали на
острове морское ремесло. Сверх всех этих чинов находились на Корфу еще
восемь или десять других венецианских дворян, что должны были содержать
полицию и отправлять правосудие: их называли высшие сухопутные чины. Люди
женатые имели удовольствие, коли жены их были недурны собою, принимать в
своем доме воздыхателей, ищущих их благосклонности; но сильных страстей на
Корфу не встречалось -- в то время здесь было множество куртизанок, и
азартные игры разрешены повсюду, а значит, любовная канитель не могла быть в
ходу.
Среди прочих дам выделялась красотою и обходительностью г-жа Ф. Муж ее,
командир галеры, прибыл вместе с нею на Корфу в прошедшем году. К удивлению
всех высших морских чинов, она, зная, что в ее власти выбирать, отдала
предпочтение г-ну Д. Р. и отослала всех, кто предлагал себя в чичисбеи. Г-н
Ф. женился на ней в тот самый день, когда отплыл из Венеции на своей галере;
в тот же день вышла она из монастыря, где находилась с семилетнего возраста.
Ныне ей минуло семнадцать. В первый день пребывания моего у г-на Д. Р. я
увидал ее перед собою за столом и был поражен. Мне почудилось, что я вижу
нечто сверхъестественное; настолько превосходила она всех виденных мною
прежде женщин, что я не боялся даже влюбиться. Я ощутил себя существом иной,
нежели она, породы и столь низким, что никогда не сумел, бы до нее
достигнуть. Поначалу я решил, что между нею и г-ном Д. Р. нет ничего, кроме
холодной притерпелой дружбы, и что г-н Ф. прав, не питая ревности. Впрочем,
г-н Ф. был глуп необычайно. Вот каково было впечатление, что произвела на
меня эта красавица, представ в первый день моему взору; однако оно не
замедлило перемениться, притом весьма неожиданным для меня образом.
Адъютантский чин даровал мне честь обедать с нею -- но и только. Другой
адъютант, товарищ мой, такой же, как я, прапорщик, но отменный дурак,
пользовался тою же честью; однако за столом нас не считали за равных с
остальными. Никто не разговаривал с нами; на нас даже не глядели! Я не мог с
этим смириться. Я знал, что причиной тому не сознательное пренебрежение, но
все же находил положение свое весьма тягостным. Мне представлялось, что
Сандзонио (так звали моего соседа) не на что жаловаться, ибо он был
законченный олух; но чтобы так же обращались со мною -- это было нестерпимо.
Прошло восемь -- десять дней, и г-жа Ф., ни разу не удостоившая меня
взглядом, перестала мне нравиться. Я был задет, сердит и пребывал в тем
большем нетерпении, что не мог предполагать в ее невнимании обдуманного
намерения. Умысел с ее стороны был бы мне скорее приятен. Я убедился, что
ровно ничего для нее не значу. Это было уже слишком. Я знал, что кое-чего
стою, и намеревался довести это до ее сведения. Наконец представился случай,
когда должна была она заговорить со мною, а для того взглянуть мне в лицо.
Г-н Д. Р., приметив прекрасного жареного индюка, что стоял передо мною,
велел мне разрезать его, и я тотчас принялся за дело. Разрезав индюка на
шестнадцать кусков, я понял, что исполнил работу дурно и нуждаюсь в
снисхождении; однако г-жа Ф. не сдержала смеха и, взглянув на меня,
произнесла, что коли я не был уверен в своем умении и знании правил, то
нечего было и браться. Не зная, что отвечать, я покраснел, уселся на место и
возненавидел ее. Однажды потребовалось ей в разговоре сказать мое имя: она
спросила, как меня зовут, хотя жил я у г-на Д. Р. уже две недели, и ей
подобало это знать; сверх того, я неизменно бывал удачлив в игре и стал уже
знаменит. Деньги свои я отдал плац-майору Мароли, записному картежнику, что
держал банк в кофейном доме. Войдя к нему в долю, я был при нем крупье -- и
он при мне, когда я метал, а случалось это нередко, ибо понтеры его не
любили. Карты он держал так, что нагонял на всех страху, я же поступал прямо
наоборот; мне всегда везло, и к тому же проигрывал я легко и со смехом, а
выигрывал с убитою миной. Мароли и выиграл все деньги мои перед отъездом в
Константинополь; по возвращении, увидев, что я решился более не играть, он
счел меня достойным приобщиться мудрых правил, без которых гибнет всякий
охотник до карточных игр. Впрочем, я не полагался всецело на честность
Мароли и держался настороже. Всякую ночь, кончив талью, мы считались, и
ларец оставался у казначея; разделив поровну выигранные наличные, мы
отправлялись опорожнять свои кошельки по домам.
Я был счастлив в картах, здоров и любим товарищами моими, которым при
случае всегда ссужал взаймы, и совсем был бы доволен своей участью, когда бы
меня чуть более отличали за столом у г-на Д. Р. и чуть менее надменно
обходилась со мною его дама, которой, казалось, нравилось по временам
унижать меня без всякой на то причины. Я ненавидел ее и, размышляя над
внушенным ею чувством, находил, что она мало того что несносна, но и глупа,
ибо, говорил я про себя, обладая столь восхитительными достоинствами, стоило
ей захотеть, и она бы завладела моим сердцем, даже и не утруждаясь любовью
ко мне. Ничего я не желал, как только чтобы она перестала принуждать меня ее
ненавидеть. Поведение ее представлялось мне невероятным, ибо если и был в
нем умысел, то из него не могло последовать никакой выгоды.
Тем менее мог я отнести его на счет кокетства, ибо никогда ни намеком
не давал ей понять, что отдаю ей должное, либо на счет любовной страсти к
кому-либо, кто внушил бы ей ко мне отвращение: даже и г-н Д. Р. не занимал
ее внимания, а с мужем своим она обходилась как с пустым местом. Иными
словами, юная эта женщина сделала меня несчастным; я злился на себя,
полагая, что, когда бы не переполнявшая меня ненависть, перестал бы о ней и
думать. К тому же, обнаружив в душе своей способность ненавидеть, я
вознегодовал на себя: никогда прежде не подозревал я за собою жестоких
наклонностей.
-- Куда употребляете вы деньги? -- вдруг спросила она однажды, когда
кто-то отдавал мне после обеда проигранную под честное слово сумму.
-- Храню их, сударыня, на случай будущих проигрышей, -- отвечал я.
-- Но если вы ни на что их не тратите, вам лучше не играть: вы только
попусту теряете время.
-- Время, отданное развлечению, нельзя назвать попусту истраченным.
Есть лишь одно дурное провождение времени -- скука. От скуки молодой человек
рискует влюбиться и навлечь на себя презрение.
-- Быть может; однако, развлекаясь ролью казначея собственных денег, вы
обнаруживаете скупость, а скупец не почтенней влюбленного. Отчего вы не
купите себе перчатки?
Насмешники дружно разразились смехом, и я остался в дураках. Она была
права. Долг адъютанта был провожать даму, отправившуюся домой, до портшеза
или экипажа, и на Корфу вошло в моду поддерживать ее, левой рукой
приподнимая подол платья, а правую положив ей под мышку. Без перчаток можно
было потной рукой запачкать платье. Упрек в скупости пронзил мое сердце; я
был убит, Утешаться, приписав слова ее недостатку воспитания, я не мог. В
отместку я, не став покупать перчаток, решился всеми силами избегать ее,
предоставив любезничать с нею пошляку Сандзонио с его гнилыми зубами,
белобрысым париком, смуглой кожей и непрестанным сопением. Так я и жил,
несчастный, в бешенстве оттого, что не могу избавиться от ненависти к этой
юной особе, каковую, по здравому размышлению, не мог и равнодушно презирать,
ибо, остынув, не видел за нею никакой вины. Все было просто: она не
ненавидела меня и не любила, а из свойственного юности желания посмеяться,
решив позабавиться, остановила выбор свой на мне, словно на какой-нибудь
кукле. Мог ли я смириться с подобною участью? Я жаждал наказать ее,
заставить каяться, измышлял жесточайшие способы мести. В числе их -- влюбить
ее в себя, а после обойтись, как с потаскухою; однако, обдумывая сей способ,
я всякий раз с негодованием отбрасывал его: мне вряд ли достало бы отваги
устоять перед силою ее прелестей и тем более, если случится, ее
приветливостью. Но благодаря одной счастливой случайности положение мое
совершенно переменилось.
Тотчас после обеда г-н Д. Р. отослал меня с письмами к г-ну де
Кондульмеру, капитану галеасов. Я должен был ждать его распоряжений и
прождал до полуночи, а потому, вернувшись и обнаружив, что г-н Д. Р. уже
удалился к себе, отправился и сам спать. Наутро, когда он проснулся, я вошел
к нему в комнату доложить об исполненном поручении. Минутою позже входит
камердинер и вручает ему записку со словами, что адъютант г-жи Ф. ожидает у
дверей ответа. Он выходит, г-н Д. Р. распечатывает и читает письмо, а
прочтя, рвет его и в запальчивости швыряет на пол; после, пошагав по
комнате, он пишет наконец ответ на записку, запечатывает, звонит, веля
впустить адъютанта, и вручает ему письмо. Затем с выражением полнейшего
спокойствия дочитывает известия от капитана галеасов и велит мне переписать
какое-то письмо. Он как раз читал его, когда вошел камердинер и сказал, что
г-жа Ф. желает со мною говорить. Г-н Д. Р. отвечал, что больше я ему не
нужен, и разрешил отправиться к г-же Ф. и узнать, чего она хочет. Я
удаляюсь, а он на прощание предупреждает, что мне следует помалкивать. Мне
не было нужды в его предупреждениях. Не в силах угадать, для чего зовет меня
г-жа Ф., я лечу к ней. Мне случалось бывать там и прежде, но по ее просьбе
-- никогда. Ждать пришлось не долее минуты. Я вхожу и с удивлением вижу, что
она сидит в постели, раскрасневшаяся, пленительная, но с опухшими и
покрасневшими глазами. Она, бесспорно, плакала. Сердце мое бешено
колотилось, сам не знаю отчего.
-- Садитесь сюда, в это креслице, -- сказала она, -- мне надобно с вами
поговорить.
-- Я недостоин подобной милости, сударыня, и выслушаю вас стоя.
Она не настаивала, памятуя, быть может, что прежде никогда не была со
мною столь любезна и ни разу не принимала в постели. Собравшись несколько с
духом, она продолжала:
-- Муж мой проиграл вчера вечером банку, что в кофейне, двести цехинов
под честное слово; он полагал, что деньги у меня и сегодня он их заплатит,
но я распорядилась ими, а значит, должна их для него найти. Я подумала, не
могли бы вы сказать Мароли, что получили от мужа его проигрыш. Вот кольцо,
возьмите, а первого числа января я отдам вам двести дукатов и вы мне его
вернете. Сейчас напишу и расписку.
-- Что до расписки, пусть, но я отнюдь не желаю лишать вас кольца,
сударыня. И еще скажу вам, что г-ну Ф. надобно идти самому либо послать к
держателю банка человека, а деньги я вам отсчитаю через десять минут, когда
вернусь.
С этими словами я, не дожидаясь ответа, вышел, возвратился в дом г-на
Д. Р., положил в карман два свертка по сотне монет и отнес ей, а взамен
сунул в карман расписку с обязательством уплатить деньги первого числа
января.
Когда я повернулся уходить, она, взглянув на меня, сказала -- это
доподлинные ее слова:
-- Знай я, в какой степени вы расположены оказать мне услугу, я,
полагаю, не решилась бы просить вас о подобном одолжении.
-- Что ж, сударыня, на будущее знайте, что нет в мире мужчины,
способного отказать вам в столь ничтожном одолжении, коль скоро вы сами об
этом попросите.
-- Слова ваши весьма лестны, но, надеюсь, более мне во всю жизнь не
случится попасть в столь скверное положение, чтобы пришлось испытывать их
правдивость.
Я ушел, размышляя над ее тонким ответом. Она, против моего ожидания, не
сказала, что я ошибаюсь: это повредило бы ее репутации. Она знала, что я
находился в комнате г-на Д. Р., когда адъютант принес ее записку, и,
следственно, мне было прекрасно известно, что она просила двести цехинов и
получила отказ; но мне ничего не сказала. Боже! Как я был рад! Я все понял.
Я догадался, что она боялась уронить себя в моих глазах, и преисполнился
обожания. Я убедился, что ей невозможно было любить г-на Д. Р., а он и
подавно ее не любил; сердце мое наслаждалось этим открытием. В тот день я
влюбился в нее без памяти и обрел надежду когда-нибудь завоевать ее сердце.
Едва оказавшись в своей комнате, я самыми черными чернилами замазал
все, что написала г-жа Ф. в расписке, оставив лишь имя; затем запечатал
письмо и отнес к нотариусу, с которого взял письменное обязательство хранить
его и не выдавать никому, кроме г-жи Ф., по ее просьбе и в собственные руки.
Вечером г-н Ф. явился в мой банк, заплатил долг, сыграл на наличные и
выиграл три-четыре дюжины цехинов. Более всего в прелестной этой истории
поразила меня неизменная любезность г-на Д. Р. в отношении г-жи Ф. и ее к
нему, а также то, что, когда мы снова повстречались с ним дома, он не
спросил, чего хотела от меня его дама; ее же отношение ко мне с той минуты
совершенно переменилось. За столом, сидя напротив меня, она не упускала
случая заговорить, и частенько вопросы ее понуждали меня с серьезным видом
произносить всяческие забавные колкости. В те времена у меня был большой дар
смешить, не смеясь самому, которому научился я у г-на Малипьеро, первого
моего наставника. "Если хочешь вызвать слезы, -- говаривал он, -- надобно
плакать самому, но, желая насмешить, самому смеяться нельзя
". Все поступки
мои и слова в присутствии г-жи Ф. имели целью единственно ей понравиться; но
я ни разу не взглянул на нее без причины и не давал наверное понять, что
думаю лишь о том, как бы снискать ее расположение. Я хотел зародить в ней
любопытство, желание, заподозрив истину, самой угадать мою тайну. Мне
надобно было действовать неспешно, а времени было предостаточно. Пока же я,
к радости своей, наблюдал, как благодаря деньгам и примерному поведению
обретаю общее уважение, на которое, беря в расчет положение мое и возраст,
не мог и надеяться и которое не снискал бы никаким талантом, кроме
предпринятого мною ремесла.
Около середины ноября мой француз-солдат схватил воспаление легких. Я
известил о том капитана Кампорезе, и тот немедля отправил его в госпиталь.
На четвертый день капитан сказал, что ему оттуда не воротиться и его уже
причастили; под вечер, когда сидел я у него дома, явился священник,
поручавший французову душу Богу, и сказал, что тот умер. Капитану он вручил
небольшой пакет, завещанный ему покойным перед самою агонией с условием, что
передан он будет лишь после смерти. В нем лежала латунная печать с гербом в
герцогской мантии, метрическое свидетельство и листок бумаги, на котором я
(капитан не знал по-французски) прочел такие слова, написанные дрянным
почерком и с множеством ошибок:
"Разумею, что бумага сия, писанная мною и с собственноручной моей
подписью, должна быть вручена капитану моему лишь когда я умру окончательно
и надлежащим образом; без того исповедник мой не сумеет найти ей никакого
употребления, ибо доверена она ему лишь под священной тайной исповеди. Прошу
капитана моего захоронить мое тело в склепе, откуда можно было бы его
извлечь, буде пожелает того герцог, отец мой. А еще прошу отослать
французскому посланнику, что в Венеции, мое метрическое свидетельство,
печать с родовым гербом и выправленное по полной форме свидетельство о
смерти, для того чтобы он переслал его отцу моему, г-ну герцогу;
принадлежащее мне право первородства переходит к брату моему, принцу. В
подтверждение чего руку приложил -- Франциск VI, Шарль, Филипп, Луи Фуко,
принц де Ларошфуко".
В метрическом свидетельстве, выданном церковью Св. Сульпиция, стояло то
же имя; герцога-отца звали Франциск V, матерью была Габриель Дюплесси.
Закончив сие чтение, не мог я удержаться от громкого хохота; однако ж
дуралей капитан, полагая насмешки мои неуместными, поспешил немедля сообщить
новость генералу-проведитору, и я удалился, направившись в кофейный дом и
нимало не сомневаясь, что Его Превосходительство посмеется над ним, а
редкостное чудачество отменно насмешит весь Корфу. В Риме, у кардинала
Аквавивы, я встречал аббата Лианкура, правнука Шарля, чья сестра Габриель
Дюплесси была женою Франциска V: только было это в начале прошлого столетия.
В канцелярии кардинала мне случилось переписывать одно дело, по которому
аббат Лианкур должен был давать показания при Мадридском дворе и где шла
речь о многих иных обстоятельствах, относящихся до рода Дюплесси. Впрочем,
выдумка Светлейшего показалась мне столь же диковинной, сколь и несуразной,
ибо самому ему, раз дело раскрывалось лишь после смерти, не было от нее
никакого проку.
Получасом позже, только начал я распечатывать новую колоду, как
является адъютант Сандзонио и серьезнейшим тоном сообщает важную новость.
Пришел он от генерала и видел, как запыхавшийся Кампорезе передал Его
Превосходительству печать и бумаги усопшего. Его Превосходительство тогда же
повелел похоронить принца в особенном склепе и со всеми почестями,
подобающими столь высокородной особе. Спустя другие полчаса явился г-н
Минотто, адъютант генерала-проведитора, и передал, что Его
Превосходительство желает говорить со мною. Закончив талью и отдав карты
майору Мароли, отправляюсь я к генералу. Его Превосходительство нахожу я за
столом в обществе первых дам и трех-четырех высших офицеров; здесь же г-жа
Ф. и г-н Д. Р.
-- Вот оно как, -- произнес старый генерал. -- Слуга ваш был принц.
-- Никогда бы не подумал, монсеньор, и даже теперь не верю.
-- Как! Он умер, и находился в здравом рассудке. Вы видели герб его,
метрическое свидетельство, собственноручное его письмо. Когда человек при
смерти, ему не приходит охоты шутить.
-- Когда Ваше Превосходительство полагает все это правдой, почтение
велит мне молчать.
-- Что же это, если не правда? Удивляюсь, как можете вы сомневаться.
-- Могу, монсеньор, ибо осведомлен о роде Ларошфуко, равно как и роде
Дюплесси; к тому же я слишком хорошо знаком с означенным человеком.
Сумасшедшим он не был, но чудаком и сумасбродом был. Я ни разу не видел,
чтобы он писал, и сам он двадцать раз говорил мне, что никогда не учился
грамоте.
-- Письмо его доказывает обратное. На печати же его герцогская мантия:
вам, быть может, неизвестно, что г-н де Ларошфуко -- герцог и пэр Франции.
-- Прошу меня простить, монсеньор, все это я знаю, и знаю больше того:
Франциск VI был женат на девице де Вивонн.
-- Вы ничего не знаете.
После этого мне оставалось лишь умолкнуть. Не без удовольствия приметил
я, что все мужское общество пришло в восторг от обращенных ко мне
убийственных слов: Вы ничего не знаете. Один из офицеров сказал, что усопший
был красив, с виду благороден, весьма умен и умел вести себя столь
осмотрительно, что никому и в голову не приходило, кто он на самом деле.
Одна из дам заверила, что, будь она знакома с ним, непременно сумела бы его
разоблачить. Другой льстивец объявил, что был он всегда весел, никогда не
чванился перед товарищами своими и пел, как ангел.
-- Ему минуло двадцать пять лет, -- сказала, глядя на меня, г-жа
Сагредо, -- вы должны были приметить в нем все эти достоинства, если верно,
что он ими обладал.
-- Могу лишь, сударыня, описать его таким, каким он мне представлялся.
Всегда весел, частенько дурачился, кувыркаясь и распевая нескромные куплеты,
и держал в памяти поразительное множество простонародных сказок о
колдовстве, чудесах, невероятных подвигах, противных здравому смыслу и
потому смешных. Пороки же его таковы: он был пьяница, грязнуля, развратник,
бранчливый и не совсем чистый на руку; но я терпел, для того что он хорошо
меня причесывал и еще потому, что хотел научиться говорить по-французски и
строить фразы, согласные с духом этого языка. Не раз он говорил, что родом
из Пикардии, что сын крестьянина и дезертир. Уверял, что не умеет писать,
но, быть может, обманывал меня.
Пока я говорил, вдруг является Кампорезе и объявляет Его
Превосходительству, что Светлейший еще дышит. Тут генерал, взглянув на меня,
говорит, что, когда бы тот сумел одолеть болезнь, он был бы весьма рад.
-- Также и я, монсеньор; однако ж духовник этой ночью наверное отправит
его на тот свет.
-- Зачем же, по-вашему, он станет это делать?
-- Затем, чтобы не попасть на галеры, к которым приговорит его Ваше
Превосходительство за нарушение тайны исповеди.
Раздался смех; старый генерал насупил черные брови. При разъезде
провожал я г-жу Ф., идущую впереди под руку с г-ном Д. Р. к карете, и она,
оборотясь, велела подняться в карету и мне, ибо накрапывал дождь. Она
впервые оказывала мне столь великую честь.
-- Я думаю то же, что и вы, -- сказала она, -- но вы донельзя
рассердили генерала.
-- Несчастие это неизбежно, сударыня: я не умею лукавить.
-- Вы могли бы, -- заметил г-н Д. Р., -- избавить генерала от славной
шутки про то, как духовник отправит на тот свет принца.
-- Я полагал позабавить его, как, я видел, позабавил Ваше
Превосходительство и вас, сударыня. Того, кто умеет смешить, любят.
-- Но тот, кто не умеет смеяться сам, не может его любить.
-- Готов поспорить на сотню цехинов, что безумец этот оправится и, раз
генерал на его стороне, начнет пожинать плоды своей выдумки. Не терпится мне
взглянуть, как его будут почитать за принца, а он станет увиваться за г-жой
Сагредо.
При имени этой дамы г-жа Ф., которая весьма ее недолюбливала,
расхохоталась как сумасшедшая; а г-н Д. Р., выходя из кареты, пригласил меня
в дом. У него было в обычае всякий раз, как они ужинали вместе у генерала,
проводить после полчаса у нее -- наедине, ибо г-н Ф. не показывался никогда.
Стало быть, парочка эта впервые допускала к себе третьего; в восторге от
подобного отличия, я не сомневался, что оно не останется без последствий. Я
принужден был скрывать свое довольство, однако это не помешало мне придавать
комический оборот и веселость всякому разговору, какой только ни заводили
г-н Д. Р. и г-жа Ф. Трио наше продолжалось четыре часа, и во дворец мы
вернулись в два часа пополуночи. В ту ночь они впервые узнали, каков я есть.
Г-жа Ф. сказала г-ну Д. Р., что никогда еще так не смеялась и не могла даже
подозревать, что простые слова бывают столь смешными.
Ясно было одно: потому, что смеялась она всем моим речам, я обнаружил в
ней бездну ума, и за веселость ее так влюбился, что отправился спать в
убеждении, что впредь уже не сумею изображать перед нею равнодушного.
Когда наутро я проснулся, новый мой солдат-слуга сообщил, что
Светлейшему лучше, и госпитальный врач даже полагает жизнь его вне
опасности. Зашел об этом разговор и за столом; я не промолвил ни слова. Еще
через день ему, по приказанию генерала, отвели весьма чистое помещение и
дали лакея; его одели, дали ему рубашек, а после того как генерал-проведитор
по излишней милости сделал ему визит, примеру его последовали все высшие
офицеры, не исключая и г-на Д. Р., -- в большой мере из любопытства. К нему
отправилась г-жа Сагредо, а за ней и все дамы; одна лишь г-жа Ф. не пожелала
свести с ним знакомство и сказала со смехом, что пойдет лишь тогда, если я
сделаю ей одолжение и ее представлю. Я просил уволить меня от этого. Его
величали "высочеством", он звал г-жу Сагредо "своей принцессою". Г-н Д. Р.
захотел уговорить и меня нанести ему визит, но я отвечал, что наговорил
слишком много и не намерен теперь, набравшись храбрости либо низости,
противоречить сам себе. Когда бы у кого-нибудь нашелся французский альманах
из тех, что содержат генеалогии всех именитых родов Франции, обман бы
немедля раскрылся; но ни у кого его не случилось, даже у самого французского
консула, болвана первостатейного. Не прошло и недели после метаморфозы
безумца, как он стал появляться в свете. Обедал и ужинал он у самого
генерала, и всякий вечер бывал в обществе, но неизменно напивался пьян и
засыпал. Невзирая на это, его по-прежнему почитали за принца: во-первых, для
того что он без всякой опаски ожидал ответа, который генерал, писавший в
Венецию, должен был получить на свое письмо; во-вторых, для того что он
требовал от епископата примерно наказать священника, нарушившего тайну
исповеди и разгласившего его секрет. Священник сидел уже в тюрьме, и не во
власти генерала было защитить его. Все высшие офицеры приглашали самозванца
на обед; один г-н Д. Р. все не решался это сделать, ибо г-жа Ф. без
околичностей объявила, что в этом случае останется обедать дома. Я еще
прежде почтительно известил его, что в тот день, когда ему угодно будет
пригласить принца, не смогу у него быть.
Однажды, выйдя из старой крепости, повстречал я его на мосту, что ведет
к эспланаде. Став передо мною, он с благородным видом делает мне упрек,
отчего я никогда не зайду его проведать, и немало меня смешит. Посмеявшись,
я отвечаю, что ему не мешало бы подумать, как унести ноги прежде, нежели
генерал получит ответ, узнает правду и учинит расправу, и вызываюсь помочь,
сторговавшись с капитаном неаполитанского судна, что стояло под парусом,
дабы тот спрятал его на борту. Вместо того чтобы принять мой дар, несчастный
осыпает меня бранью.
Безумец этот ухаживал за г-жой Сагредо, каковая, гордясь, что
французский принц признал превосходство се над остальными дамами, обходилась
с ним благосклонно. За обедом у г-на Д. Р., где собралось большое общество,
она спросила, отчего я советовал принцу бежать.
-- Он сам поведал мне о том, дивясь упорству, с каким вы почитаете его
за обманщика, -- сказала она.
-- Я дал ему этот совет, сударыня, ибо у меня доброе сердце и здравый
рассудок.
-- Стало быть, все мы, не исключая и генерала, дураки?
-- Подобный вывод был бы несправедлив, сударыня. Если чье-то мнение
противно мнению другого, это отнюдь не означает, что кто-то из двоих дурак.
Быть может, через восемь -- десять дней я сочту, что заблуждался, -- но
оттого не стану полагать себя глупей других. Однако же для дамы столь умной,
как вы, не составит труда различить в этом человеке принца или крестьянина
по манерам его и образованности. Хорошо ли он танцует?
-- Он не умеет сделать шагу; но он презирает танцы и говорит, что не
хотел им учиться.
-- Учтив ли он за столом?
-- Бесцеремонен; не желает, чтобы ему переменили тарелку; ест из общего
блюда своею собственной ложкой; не умеет сдержать отрыжку; зевает и встает
первым, когда ему заблагорассудится. Ничего удивительного: он дурно
воспитан.
-- Но, несмотря на это, весьма обходителен -- так мне кажется. Он
чистоплотен?
-- Отнюдь нет; но он еще не вполне обзавелся бельем.
-- Говорят, он не пьет ни капли.
-- Вы шутите; по два раза на дню встает из-за стола пьяным. Но здесь
его нельзя не пожалеть: он не умеет пить, чтобы вино не бросилось ему в
голову. Ругается, как гусар, и мы смеемся -- но он никогда ни на что не
обижается.
-- Он умен?
-- У него необыкновенная память: всякий день он рассказывает нам новые
истории.
-- Говорит ли о семье?
-- Часто вспоминает мать -- он нежно ее любит. Она из рода Дюплесси.
-- Коли она еще жива, ей должно быть сейчас лет сто пятьдесят --
четырьмя годами более или менее.
-- Что за нелепость!
-- Именно так, сударыня. Она вышла замуж во времена Марии Медичи.
-- Однако ж имя ее значится в метрическом свидетельстве; но печать
его... [пропуск в рукописи]
-- Известно ли ему, что за герб у него на щите?
-- Вы сомневаетесь?
-- Думаю, он этого не знает.
Общество поднимается из-за стола. Минутою позже докладывают о приезде
принца, в тот же миг он входит, и г-жа Сагредо, не долго думая, говорит:
-- Дорогой принц, Казанова убежден, что вы не знаете своего герба.
Услыхав эти слова, он с усмешкою приступает ко мне, называет трусом и
тыльной стороной руки дает мне пощечину, сбивши с головы моей парик.
Удивленный, я медленно направляюсь к двери, беру по пути мою шляпу и трость
и, спускаясь по лестнице, слышу, как г-н Д. Р. громким голосом велит
выкинуть безумца в окно.
Выйдя из дома, направляюсь я поджидать его к эспланаде, но вижу, как он
появляется с черного хода, и бегу по улице в уверенности, что не разминусь с
ним. Приметив его, устремляюсь навстречу и начинаю лупить смертным боем,
загнавши прежде в угол меж двумя стенами; вырваться оттуда он не мог, и ему
ничего не оставалось, как вытащить шпагу -- но ему это и в голову не пришло.
Я бросил его, окровавленного, распростертым на земле, пересек окружавшую
толпу зевак и отправился в Спилеа, дабы в кофейном доме разбавить лимонадом
без сахара горечь во рту. Не прошло и пяти минут, как вокруг меня столпились
все молодые офицеры гарнизона и стали в один голос твердить, что мне должно
было убить его; наконец они мне надоели: я обошелся с ним так, что если он
не умер, то не по моей вине; и быть может, обнажи он шпагу, я убил бы его.
Получасом спустя является адъютант генерала и от имени Его
Превосходительства велит мне отправляться под арест на Бастарду. Так зовется
главная галера; арестанта здесь заковывают в ножные кандалы, словно
каторжника. Я отвечаю, что расслышал его, и он удаляется. Я выхожу из
кофейни, но вместо того чтобы направиться к эспланаде, сворачиваю в конце
улицы налево и шагаю к берегу моря. Иду с четверть часа и вижу привязанной
пустую лодку с веслами; сажусь, отвязываю ее и гребу к большому
шестивесельному каику, что шел против ветра. Достигнув его, прошу карабукири
поднять парус и доставить меня на борт видневшегося вдали большого рыбачьего
судна, что направлялось к скале Видо; лодку свою я бросаю. Хорошо заплатив
за каик, поднимаюсь на судно и завожу с хозяином торг. Едва ударили мы по
рукам, он ставит три паруса, свежий ветер наполняет их, и через два часа, по
его словам, мы уже были в пятнадцати милях от Корфу. Ветер внезапно стих, и
я велел грести против течения. К полуночи все сказали, что не могут рыбачить
без ветра и выбились из сил. Они предложили мне отдохнуть до рассвета, но я
не хочу спать. Плачу какую-то безделицу и велю переправить меня на берег, не
спрашивая, где мы находимся, дабы не пробудить подозрений. Я знал одно: я в
двадцати милях от Корфу и в таком месте, где никому не придет в голову меня
искать. В лунном свете виднелась лишь церквушка, прилегающая к дому,
длинный, открытый с двух концов сарай, а за ним луг шагов в сто шириною и
горы. До зари пробыл я в сарае, растянувшись на соломе, и, несмотря на
холод, довольно сносно выспался. То было первого числа декабря, и, невзирая
на теплый климат, я закоченел без плаща в своем легком мундире.
Заслышав колокольный звон, я направляюсь в церковь. Поп с длинной
бородою, удивившись моему появлению, спрашивает по-гречески, ромео ли я, то
бишь грек; я отвечаю, что я фрагико, итальянец; не желая далее слушать, он
оборачивается ко мне спиною, уходит в дом и запирает двери.
Я возвращаюсь к морю и вижу, как от тартаны, что стояла на якоре в
сотне шагов от острова, отчаливает четырехвесельная лодка и, подплыв к
берегу, оказывается с сидящими в ней людьми как раз там, где я стоял. Предо
мною обходительный на вид грек, женщина и мальчик лет десяти -- двенадцати.
Я спрашиваю грека, откуда он и удачно ли было его путешествие; он
по-итальянски отвечает, что плывет с женою своей и сыном с Цефалонии и
направляется в Венецию; но прежде он хотел слушать мессу в церкви Пресвятой
Девы в Казопо, дабы узнать, жив ли его тесть и заплатит ли он приданое жены.
-- Как же вы это узнаете?
-- Узнаю от попа Дельдимопуло: он сообщит мне в точности оракул
Пресвятой Девы.
Повесив голову, плетусь я за ним в церковь. Он говорит с попом и дает
ему денег. Поп служит мессу, входит в sancta sanctorum * и, явившись оттуда
четвертью часа позже, снова восходит на алтарь, оборачивается к нам,
сосредоточивается, оправляет длинную свою бороду и возглашает десять --
двенадцать слов оракула. Грек с Цефалонии -- но на сей раз отнюдь не Одиссей
-- с довольным видом дает обманщику еще денег и уходит. Провожая его к
лодке, я спрашиваю, доволен ли он оракулом.
-- Очень. Теперь я знаю, что тесть мой жив и что приданое он заплатит,
если я оставлю у него сына. Он всегда был страстно к нему привязан, и я
оставлю ему мальчика.
-- Этот поп -- ваш знакомец?
-- Он не знает даже, как меня зовут.
-- Хороши ли товары на вашем корабле?
-- Изрядны. Пожалуйте ко мне на завтрак и увидите все сами.
-- Не откажусь.
В восторге от того, что на свете, оказывается, по-прежнему есть
оракулы, и в уверенности, что пребудут они дотоле, доколе не переведутся
греческие попы
, я отправляюсь с этим славным человеком на борт его тартаны;
он велит подать отличный завтрак. Из товаров он вез хлопок, ткани, виноград,
именуемый коринкою, масла всякого рода и отменные вина. Еще у него были на
продажу чулки, хлопковые колпаки, капоты в восточном духе, зонты и
солдатские сухари, весьма мною любимые, ибо в те поры у меня было тридцать
зубов, и как нельзя более красивых. Из тех тридцати ныне осталось у меня
лишь два; двадцать восемь, равно как множество иных орудий, меня покинули;
но -- „dum vita superest, bene est" **. Я купил всего понемногу, кроме
хлопка, ибо не знал, что с ним делать, и, не торгуясь, заплатил те тридцать
пять -- сорок цехинов, что он запрашивал. Тогда он подарил мне шесть
бочонков великолепной паюсной икры.
Я стал хвалить одно вино с Занте, которое называл он генероидами, и он
отвечал, что когда б мне было угодно составить ему компанию до Венеции, он
бы каждый день давал мне бутылку его, даже и во все сорок дней поста.
По-прежнему несколько суеверный, я усмотрел в приглашении этом глас Божий и
уже готов был вмиг принять его -- по самой нелепой причине: потому только,
что странное это решение явилось без всякого размышления. Таков я был; но
теперь, к несчастью, стал другим. Говорят, старость делает человека мудрым:
не понимаю, как можно любить следствие, если причина его отвратительна.
Но в тот самый миг, когда я собрался было поймать его на слове, он
предлагает мне за десять цехинов отличное ружье, уверяя, что на Корфу всякий
даст за него двенадцать. При слове "Корфу" я решил, что снова слышу глас
Божий и он велит мне возвратиться на остров. Я купил ружье, и доблестный мой
цефалониец дал мне сверх условленного прелестный турецкий ягдташ, набитый
свинцом и порохом. Пожелав ему доброго пути, я взял свое ружье в
великолепном чехле, сложил все покупки свои в мешок и воротился на берег в
твердой решимости поместиться у жулика-попа, чего бы это ни стоило. Греково
вино придало мне духу, и я должен был добиться своего. В карманах у меня
лежали четыре-пять сотен медных венецианских монет; несмотря на тяжесть, мне
пришлось запастись ими: нетрудно было предположить, что на острове Казопо
медь эта могла мне пригодиться.
Итак, сложив мешок свой под навес сарая, я с ружьем на плече
направляюсь к дому попа. Церковь была закрыта. Но теперь мне надобно дать
читателям моим верное понятие о тогдашнем моем состоянии. Я пребывал в
спокойном отчаянии. В кошельке у меня было три или четыре сотни цехинов, но
я понимал, что вишу здесь на волоске, что мне нельзя находиться здесь долго,
что вскорости все узнают, где я, а поскольку осудили меня заочно, то и
обойдутся со мною по заслугам. Я был бессилен принять решение: одного этого
довольно, чтобы любое положение сделалось ужасным
. Когда бы я по своей воле
возвратился на Корфу, меня бы сочли сумасшедшим; воротившись, я неизбежно
предстал бы мальчишкой либо трусом, а дезертировать вовсе мне не хватало
духу. Не тысяча цехинов, оставленная мною у казначея в большой кофейне, не
пожитки мои, довольно богатые, и не страх оказаться в другом месте в нищете
были главною причиной этой нравственной немощи -- но г-жа Ф., которую я
обожал и которой по сию пору не поцеловал даже руки. Пребывая в подобном
унынии, мне ничего не оставалось, как отдаться самым насущным нуждам; а в ту
минуту самым насущным было отыскать кров и пищу.
Я громко стучусь в священникову дверь. Он подходит к окну и, не
дожидаясь, пока я скажу хоть слово, захлопывает его. Я стучусь в другой раз,
бранюсь, бешусь, никто не отвечает, и в гневе я разряжаю ружье в голову
барана, что щипал среди других травку в двадцати шагах от меня. Пастух
кричит, поп мчится к окну с воплем "держи вора", и в тот же миг гремит
набат. Бьют в три колокола сразу, и я, предполагая столпотворение и не
ведая, каков будет его конец, перезаряжаю ружье.
Минут через восемь -- десять я вижу, как с горы катится толпа крестьян
с ружьями, либо с вилами, либо с длинными пиками. Я ухожу под навес, но не
из страха, ибо не считаю в порядке вещей, чтобы люди эти стали убивать меня,
одного, даже не выслушав.
Первыми подбежали десять -- двенадцать юношей, держа ружья наперевес. Я
швыряю им под ноги пригоршню медных монет, они в удивлении останавливаются,
подбирают их, и я продолжаю кидать монеты другим прибывающим взводам;
наконец денег у меня не остается, и ко мне больше никто не бежит. Все
мужичье застыло в остолбенении, не понимая, что делать с молодым человеком,
мирным на вид и разбрасывающим просто так свое добро. Я не мог говорить
прежде, нежели замолкли оглушительные колокола; но пастух, поп и церковный
сторож перебили меня -- тем более что говорил я по-итальянски. Все трое
разом обратились они к черни. Я уселся на свой мешок и сидел спокойно.
Один из крестьян, пожилой и разумный на вид, подходит ко мне и
по-итальянски спрашивает, зачем убил я барана.
-- Затем, чтобы заплатить за него и съесть.
-- Но Его Святейшество волен запросить за него цехин.
-- Вот ему цехин.
Поп берет деньги, удаляется, и ссоре конец. Крестьянин, что говорил со
мною, рассказывает, что служил в войну 16-го года и защищал Корфу. Похвалив
его, я прошу найти мне удобное жилище и хорошего слугу, который мог бы мне
готовить еду. Он отвечает, что у меня будет целый дом и что он сам станет
стряпать, только надобно подняться в гору. Я соглашаюсь; мы поднимаемся, а
за нами два дюжих парня несут один мой мешок, другой барана. Я говорю тому
человеку, что желал бы иметь у себя на военной службе две дюжины парней,
таких, как эти двое; им я стану платить по двадцать монет в день, а ему, как
поручику, по сорок. Он отвечает, что я в нем не ошибся и что я буду доволен
своей гвардией.
Мы входим в весьма удобный дом; у меня был первый этаж, три комнаты,
кухня и длинная конюшня, которую я немедля превратил в караульню. Оставив
меня, крестьянин отправился за всем, что мне было необходимо, и прежде всего
искать женщину, которая бы сшила мне рубашек. В тот же день было у меня все:
кровать, обстановка, добрый обед, кухонная утварь, двадцать четыре парня,
всяк со своим ружьем, и старая-престарая портниха с молоденькими
девушками-подмастерьями, дабы кроить и шить рубашки. После ужина пришел я в
наилучшее расположение духа: вокруг меня собралось тридцать человек, что
обходились со мною как с государем и не могли понять, что понадобилось мне
на их острове. Одно лишь мне не нравилось -- девицы не понимали
по-итальянски, а я слишком дурно знал по-гречески, чтобы питать надежду
просветить их своими речами.
Лишь наутро предстала мне моя гвардия под ружьем. Боже! Как я смеялся!
Славные мои солдаты все как один были паликари; но рота солдат без мундиров
и строя уморительна. Хуже стада баранов. Однако ж они научились отдавать
честь ружьем и повиноваться приказам командиров. Я выставил трех часовых:
одного у караульни, другого у своей комнаты и третьего у подножья горы,
откуда видно было побережье. Он должен был предупредить, если появится на
море вооруженный корабль. В первые два-три дня я полагал все это шуткой; но
поняв, что, может статься, принужден буду применить силу, защищаясь от
другой силы, шутить перестал. Я подумал, не привести ли солдат к присяге на
верность, но все не мог решиться. Поручик мой заверил, что это в моей
власти. Щедрость доставила мне любовь всего острова. Кухарка моя, что нашла
мне белошвеек шить рубашки, надеялась, что в какую-нибудь я влюблюсь -- но
не во всех разом; я превзошел ее ожидания, и она позволяла мне насладиться
всякой, что мне нравилась; в долгу я не оставался. Жизнь я вел воистину
счастливую, ибо и стол у меня был не менее изысканный. Подавали мне
упитанных барашков да бекасов, подобных которым пришлось мне отведать лишь
двадцатью двумя годами позже, в Петербурге. Пил я только вино со Скополо и
лучшие мускаты со всех островов архипелага. Единственным сотрапезником моим
был поручик. Никогда не выходил я на прогулку без него и без двух своих
паликари, что шли за мною для защиты от нескольких сердитых юношей,
воображавших, будто из-за меня их оставили возлюбленные, белошвейки. Я
рассудил, что без денег мне пришлось бы худо; но без денег я, быть может, и
не отважился бы бежать с Корфу.
Прошла неделя, и вот однажды за ужином, часа за три до полуночи
послышался от караульни голос часового -- Piosine aft
Комментарии
+юёЄ№ | 12:26:16 2018-10-18
Заказать seo поисковую оптимизацию сайта, Заказать услуги по продвижению сайта По всем возникшим вопросам Вы можете обратиться в скайп логин pokras7777 Аренда выделенных серверов по приемлимым ценам Раскрутка сайта под ключ
Анонимно
Войти под своим именем


Ник:
Текст сообщения:
Введите код:  

Загрузка...
Поиск:
добавить сайт | реклама на портале | контекстная реклама | контакты Copyright © 1998-2020 <META> Все права защищены